Ведь примечала на теле отчима следы старых шрамов. И не пугали они ее вовсе. Ну, есть и есть. Мало ему. А теперь поняла, вдруг, что за каждым рубцом — не только боль, но и чья-то жизнь и смерть.
Может так же, как Фебр, Клесх выхаживал больную осиротевшую девку, привозил ей ленты, чтобы не ревела целыми днями, называл птахой в попытке отдать хотя бы часть душевного тепла… Почему же Клёна видела в нем только камень и холод? Не обижал ведь сроду! Слова дурного не говорил, не то, что руку поднять. И мать любил. Девушка теперь понимала, что любил.
Отчего-то вспомнилось, как однажды отчим менял рубаху, и мать увидела на руках розовые следы едва затянувшихся ран. Он перехватил ее взгляд, поспешно натянул одежу и сказал: ""Зажило уж, чего ты?"" А она уткнулась носом ему в плечо и заплакала.
Клёна тогда в ум взять не могла, чего она убивается? Правда, ведь зажило. Вон, здоровый, как лось. И от того, как отчим целовал Дарину в макушку, падчерице стало так горько, что она вышла, не в силах видеть его нежность.
А теперь сама себя не понимала. Зачем дурила, курица глупая? Что доказать хотела? Что не нужен он им? Что грош цена ему и заботе его? А теперь? Поедет защиты искать, будто ничего дурного не было?
Вот только, ежели Клесх на зло памятлив окажется? Ежели со двора покажет? Зачем ему в Цитадели заносчивая вредная девка, которая сроду его не ставила ни во что? Жену с сыном не вернешь, а падчерица к чему? Глаза мозолить?
И как ей быть? Ведь не скажешь, что он остался единственный родной человек на всем свете.
Не скажешь, что поняла, как неправа была. То есть, можно сказать, да только цена словам тем будет — полушка. Этак всякий запоет в нужде-то. Прежде нос воротила, а, как прижало, на шее повисла.
Клёна свернулась калачиком на лавке и по лицу вновь потекли медленные тяжелые слезы. Выгонит ее Клесх. Вон, обережники все бобылями ходят, нешто захочет он позориться. Развернет от порога да отправит, куда глаза глядят. И прав будет.
— Эй, ты что? — Фебр, туго-натуго перевязанный, подсел к девушке, стараясь беречь растерзанный бок.
— Чего опять плачешь?
— Испугалась.
— Кого? — не понял он.
Она кивнула на его повязки. И покраснела. Курица глупая. То-то сказки на полатях слушаешь про отважных девок да парней и кажется — сама ничуть не уступишь им, коли придется, и боль стерпишь, и храбрость явишь. Ну, так то в сказках. А в жизни, вон, как все обернулось. Плоть увидела истерзанную, чуть без чувств не упала. И мутит до сих пор.
— Нашла чего пугаться.
