Не будет от труда этого избавления, не будет удовлетворения от сделанного. Будут лишь усталость да глухое отчаяние.
Даже ларник — говорливый и въедливый — и тот не нашелся, что возразить, всматриваясь в такие разные, но при том одинаковые лица двух ратоборцев. Они вдвоем были младше пожившего креффа, но оба при этом казались рядом с ним дремучими стариками — такие застывшие взгляды были у обоих.
Повисла тишина. Тяжкое безмолвие нарушил короткий стук. Снова хлопнула дверь. В покой вошел, скупо кивнув прибывшим, серый от усталости Донатос.
За ним тянулись остальные креффы. Хмурые, недовольные.
Глава про себя вздохнул — как дети малые. Каждый себя невиданной величиной мнит, каждый думает, будто трудится более прочих, тянет на себе весь воз, а тут оторвать от дел удумали. Донатос, вон, как муха сонная, видать, едва-едва лег, как разбудили, оттого и рожа такая, будто все тут ему должны по серебряной куне.
Дарен употевший весь, только с урока.
Ихтор с кошкой на плече и руками поцарапанными.
Бьерга, пыльная с дороги, уставшая.
Руста, пропахший полынью и крапивой.
Озбра и Лашта, наспех омывшиеся, с мокрыми еще волосами.
Следом за ними прохромал к лавке Ольст."
"Понятно, каждый был своим делом занят, а тут — бежать, как на пожар. Старики только радостные — им лишь бы посудачить хоть о чем, пробрюзжать, возраст свое берет, никуда не денешься. Рэм и Ильд, вон, к Койре подсели и шепчутся на весь покой. Пни глухие.
Нэд поймал себя на том, что злится на каждого, кого видит.
Последним вошел Клесх.
Кому не пропасть.
И уселся, как обычно — на крайнюю лавку, ближе к двери. Ни дать, ни взять — сирота Цитадельная. А в душе, поди, посмеивается над Главой. Смотритель с трудом подавил в себе гнев и обратился к хмурым обережникам:
— Вот что сказать вам хочу. Ныне пришел к нам обоз с посадскими. Сейчас они там с дороги остынут и придут. Приехали же требовать защиты и послабления в оплате.
— Чего? — взвился с лавки Рэм. — Послабления? А жить нам на что?
Нэд бросил на старого креффа такой тяжелый взгляд, что тот осел обратно, недовольно дернув подбородком, заросшим жидкой бороденкой.
— Сейчас посадники и старосты сюда поднимутся. И нам ответ перед ними держать. Что скажете?
— А что сказать? — негромким и усталым голосом отозвался из своего угла Донатос. — По мне так пусть выплеснутся. Поорут, может, отпустит…
Он сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза, а на потертом ремне, стягивавшем серую верхницу болталась привязка — пеньковая веревочка с шишкой на конце.
