И тогда, если лондонский туман не очень густ и если это воскресный день, можно наблюдать любопытное зрелище: женщины разных возрастов, но-непременно в шляпах (дань уважения кварталу), с подоткнутыми подолами юбок (свидетельство, что они не склонны к мотовству) скребут и моют крылечки своих жилищ.
Миссис Беатрис Лодж из тринадцатого номера и миссис Кэтрин Фоггарти из семнадцатого производят эту важную операцию под звуки музыки, которая доносится из пятнадцатого номера. Трудно назвать игрой на скрипке эти пронзительные трели и рулады.
Беатрис Лодж, в молодости игравшая на пианино один ноктюрн Грига, так и не могла решить, живет ли в пятнадцатом номере сумасшедший, сбежавший из бедлама, или непонятый, непризнанный, но гениальный скрипач. Миссис Фоггарти, напротив, была глубоко убеждена, что соседка Рэст приютила у себя старого забулдыгу, выгнанного за пьянство из оркестра. И всякий раз, добродушно махнув рукой и улыбаясь, она говорила:
— Опять перебрал портера, страдалец.
А в эти минуты «страдалец» стоял перед окном своего кабинетика и, вперив затуманенный взор в скучное низкое небо, музицировал.
В просторной бархатной блузе и черной шапочке на круглой голове жилец пятнадцатого номера в самом деле имел вдохновенный вид.
В комнате крепко пахло спиртовым лаком, столярным клеем и канифолью. На верстаке были беспорядочно навалены деки хрупкого и изящного рисунка, выгнутые, как от нестерпимой боли, эсики, шейки, головки и иные детали еще не родившихся скрипок. На ковре голубоватого тона, занимающем почти всю стену, противоположную окну, висели скрипки — темно-вишневые, палевые, солнечно-желтые разных форматов.
Не могло быть сомнения, что человек в бархатной блузе не только любит играть на скрипке, но и умеет их делать.
Действительно, единственной слабостью Андрея Андреевича Веревкина, слабостью, которую он и сам охотно признавал, была непомерная и необъяснимая любовь к этой царице смычковых инструментов. Сам он почти не играл, если не принимать в расчет утренних импровизаций.
Но он рыскал по аукционам, по квартирам только что умерших скрипачей и самозабвенно скупал открытые им и «безусловно сделанные руками старых мастеров» инструменты. Мечтою всей его жизни было присоединить к своей коллекции Страдивариуса, Гварнери или, на худой конец, Амати. И хотя Андрей Андреевич действительно превосходно знал скрипку, страсть коллекционера нередко так ослепляла его, что он платил большие деньги за весьма грубую берлинскую или варшавскую подделку.
