Патридж подкинул на руке коробку, сорвал тесемку и тут же приступил к делу.
— Гм... его можно есть.
Стекло зашуршало снова, и полковник, отгородившись таким образом от всего мира, занялся шоколадом и своими мыслями.
Хотелось думать о кубинском сахаре, — цены на него продолжали падать, и это было, черт возьми, очень кстати... Но вклинивались другие мысли.
Нет, весна была тут ни при чем. Патридж не принимал ее во внимание. Подумаешь, какая важность — первый послевоенный год! Только для дураков война кончается с последним выстрелом.
Деловой человек думает иначе и уж во всяком случае не склонен кричать браво, если занавес опустился до конца представления. Спектакль еще не сыгран. Пожалуй, потребуется еще и четвертое и пятое действия. Точь-в-точь как в длинных пьесах этих древних Софоклов и Эдипов, черт их разберет. Сахар стоит все дешевле на Кубе и все дороже во Франции. Только из этого следует исходить при оценке ситуации 1946 года. Человек из Миссури — «темная лошадка», но кажется, ее заставят скакать во всю прыть.
И не по той дорожке, по которой катил в своем «джипе» парализованный Рузвельт. Вот и докатил до того света, прямо в рай, будем надеяться!
Патридж уже не сердился на покойного президента. Когда вас отнесут на кладбище, вы уже плохой политик!
Война каждый раз путает все карты. Первые послевоенные годы скрывают настоящее соотношение сил.
В нерассеявшемся кровавом тумане, в клубах дыма, повисшего над пепелищами городов и сел, все рисуется в обманчивом свете.
Витают пестрые миражи пустынь. И там, где нет ничего, кроме мертвого пространства и мертвых костей, путники видят сказочные города, пышные оазисы и торопят свои караваны навстречу несуществующему.
Так было после первой мировой войны 1914 года. Страны, потерпевшие поражение, еще не опомнились. Шел дележ. И кто мог тогда сомневаться, что Франция станет гегемоном Европы? Что Соединенные Штаты строго придерживаются политики изоляции?
Это был 1919 год.
Англия диктовала Версальский договор, Германия была повергнута в прах. О Советском Союзе там, в Европе, говорили, что в России предпринят безумный эксперимент, который называют Октябрьской революцией и на котором они, русские, непременно сломают шею."
"Прошло пять лет. И все встало на свои места, исчезли миражи и иллюзии. Где гегемония Франции? Нет гегемонии Франции! И никто больше не говорит о «рискованном эксперименте».
