Как всегда, от него попахивало водкой, и поэтому он старался говорить в сторону.
Байкалов развернул газетный лист.
— А-а! — протянул он заинтересованно.
Четвертую и пятую колонку сверху до самого подвала занимало новое стихотворение Тони Соловьевой. Модест Николаевич прочел раз, прочел вторично, задумался и, глядя куда-то вдаль, мимо улыбающегося редактора, вполголоса прочел понравившиеся ему строки:
Хотим и будем жить удобно и просторно, красиво, плодотворно будем жить!
— Неплохо у нее получилось, — сказал самодовольно Белов.
— Я бы сказал, что талантливо написано, — поправил его Модест Николаевич. — Вырастим писательницу из нее. Вот увидите!
Несколькими часами позже Степановна занесла приезжему товарищу москвичу свежий номер «Магистрали». Вскоре Мосальский влетел в кабинет Байкалова, размахивая газетой.
— Мне нравится! — воскликнул он, не здороваясь. — Где вы откопали?
— Наша! Здешняя!
— Но где она? Покажите мне ее!"
"— Это мы еще подумаем. Еще влюбитесь, чего доброго! Она девушка молодая, красивая.
2
Впрочем, Мосальскому было сейчас не до поэзии. Он целиком был занят Черепановым, пресловутым Жорой, приятелем Вислогузова и ставленником «мистера Вэра». Борис Михайлович знал о нем уже многое. Он как бы разглядывал его в микроскоп. В светлом кругу шевелился, извивался микроб, делающий несостоятельные попытки уползти за грань видимости.
Очевидно чутье опытного преступника подсказывало Черепанову, что пришло время, когда надо исчезнуть.
Он был явно встревожен. Подал начальнику аэродрома заявление с просьбой освободить его от работы, так как он-де намерен учиться живописи. Ответ получил неопределенный и тогда попытался действовать через медицину. Предложил доктору Лосеву крупную взятку за подтверждение его болезненного состояния. Доктор выгнал его. Тогда Черепанов атаковал общественные организации: партбюро и местком. Он требовал, просил, страстно доказывал. Называя начальника аэродрома бездушным бюрократом, говорил, что «в нашей стране должны выдвигать таланты».
Показывал оформленные им стенгазеты и даже принес ковер, на котором было изображено невыносимо синее море, лиловые камни, похожие на сложенные штабелем тюки, и несоразмерно большой орел, усевшийся на вершине шоколадного утеса.
— Знаете, сколько времени рисовал? Часа три, не больше! Ведь это же прямо стахановская работа!
Но ему только посоветовали записаться в кружок рисования при Доме культуры.
