Вот предложили мне ехать на новостройку — и я поехала. Работаю, никаких замечаний, и вообще разбираюсь в вопросах. Только я не согласна, что все для будущего да для будущего. Сколько же можно для будущего? Ведь и сейчас хочется жить!
— Ну и живи, кто же тебе мешает?
— Нет, я вижу, Ирина, что ты никак не хочешь меня понять! Мне надо, чтобы все были счастливы, чтобы все хорошо зарабатывали, чтобы все у всех было... Не знаю, как тебе объяснить. Ведь это же по-советски, если я хочу, чтобы все были счастливы?
— По-советски.
— А почему тогда нет сгущенки в нашем магазине? Разве нельзя выпускать ее больше? Почему, например, в Лазоревой не выпекают белого хлеба, или выпекают, да мало? Вообще разве можно терпеть, чтобы у нас чего-нибудь не хватало? У нас! Чтобы люди были чем-то стеснены?
— Видишь ли, Нина...
— Не говори, не говори! Я наперед знаю, что ты скажешь: напряженная обстановка, трудности... и надо сначала выпустить много железа.
— Так чего же ты канючишь? Сгущенки захотелось?
— Да, сгущенки! И я уверена, что наше правительство рано или поздно задумается над этим.
Соберутся на совещание, и кто-нибудь скажет: «Вот что, товарищи, пора нам и о Нине Быстровой подумать, выпуск сгущенного молока увеличить, она его очень любит, и потом — надо пшеницы больше сеять, больше производить тридцатки, крупчатки, чтобы селектористки на любых отдаленных новостройках могли покупать сдобные булочки. Селектористки их любят так же, как москвичи»."
"Через два дня после этого разговора Ирина принесла банку сгущенного молока и поставила перед Ниной.
— На, получай свою сгущенку.
— Где ты достала? — несколько сконфуженно спросила Нина, вертя банку в руках.
— Где бы ни достала. Ешь и молчи. А булочки с завтрашнего дня будут продавать в нашем буфете.
Это была удивительная черта в характере Ирины: как только она приходила к убеждению, что что-нибудь нужно, так она немедленно принималась это осуществлять.
— А как же иначе? — говорила она. — Ведь мы вчера решили.
Ни одно явление жизни не считала она мелким.
Счетовод оказался без квартиры. Ирина несколько дней не дает никому покоя. Она находит неизменную поддержку у Клавдии Ивановны Широковой, в партбюро. Клавдия Ивановна, женщина лет тридцати пяти, секретарь партбюро тоннельной конторы, любит Ирину, и уж если они вдвоем возьмутся, трудно им противостоять. У Клавдии Ивановны спокойное лицо. И говорит она всегда тихо, спокойно. И не, заметишь, как она даст указание или предостережет. Так и со счетоводом.
