Засуетился. Полез под кровать, отыскивая туфли. Необходимо их найти... Ползал на четвереньках...
Эмилия Карловна вошла не постучавшись. Он стоял на четвереньках и бессмысленно смотрел на нее.
— Это к вам... к вам пришли... — сказала она беззвучно.
— Что вы сказали? — спросил Веревкин, все еще не поднимаясь.
И тут он увидел двух офицеров и человека с очень светлыми спокойными глазами. Они стояли позади Эмилии Карловны, она еще не видела их и старалась всем выражением лица предупредить Веревкина, объяснить ему.
— Встаньте, — предложил один из офицеров.
— Собственно, в чем дело? — спросил Веревкин, стараясь говорить голосом Бережнова.
— Попрошу вас предъявить паспорт.
Доставая паспорт из внутреннего кармана пиджака, Веревкин нащупал там плоскую коробку, где лежало несколько тех самых розовых таблеток. Опять мелькнула мысль о спасительной смерти.
— Иннокентий Матвеевич Бережнов, — громко и внятно сказал офицер, просматривая паспорт, и затем добавил: — Вот ордер на проведение у вас обыска.
Отчужденно, как будто это его совсем не касалось, наблюдал Веревкин за деловитыми действиями этих военных. Вот и коробка с таблетками лежит на столе... А где же у него спрятан револьвер? Револьвер, пожалуй, не найдут...
Когда пошли в мастерскую, Веревкин понял, что все кончено: контрабас... Офицер стал осматривать стол и верстак, а Костин прямо направился к стене, где стоял контрабас.
— Зачем вы набили его камнями? — спросил он, с трудом сдвигая его с места.
Вот и передатчик стоит на столе.
«Орион»!.. «Орион» закончил существование...
— Так и не удалось найти яблок для начинки, мистер Вэр? — спросил Костин, и они встретились взглядами.
— Вижу, по линии ГПУ вы сильней, чем в игре на скрипке.
— Не скажите, Я с большой пользой беседовал с вами о фирменном знаке на скрипке. Подвел, подвел вас Бережнов.
Глаза у него были светлые, но вовсе не спокойные. В них были гнев, с трудом сдерживаемое негодование, в них было победное торжество.
Когда на другой день после ареста Вэра Борис Михайлович зашел к Страховым попрощаться, Галя была просто поражена: такого Мосальского она еще не знала! Движения его стали порывистыми и широкими, обычно глуховатый голос звенел.
— Что с тобой, Боря? Ты весь какой-то праздничный, — говорила она, немного смущенно.
Мосальский не отвечал. Его успех, его победа делали его уверенным, сильным, прямым. И Борис Михайлович мысленно дарил Гале свой успех, результат напряженной творческой работы.
