И вот — опять встреча с врагом, в иной обстановке, в год величайшей победы, в год окончания Отечественной войны."
"Теперь в кабинет Павлова привели фон Груббе, одного из выдающихся немецких генералов, захваченных в плен при Сталинградской операции. Фон Груббе вошел, неестественно длинный, деревянной военной походкой, выработанной им, вероятно, путем дрлгих усилий, связанной со всей его психикой военного, со всем его культом военного лоска, военных планов завоевания мира. Однако Павлов успел подметить и другое: его бледность, его неестественно расширенные зрачки и легкое дрожание пальцев, когда он взял сигарету.
По-видимому, генерал был в крайне возбужденном состоянии. На вопросы он отвечал сначала с напряжением, уточняя и взвешивая каждое слово. А затем потерял равновесие.
— Скажите, генерал, верили вы в последние дни Сталинграда, что мы сохраним вам жизнь?
— Нет, не верил. Но я и не искал для себя спасения, господин генерал.
— Нам известно, что вы храбры.
Хорошо это качество не терять никогда. Не правда ли?
Настороженный взгляд, неопределенный жест.
— Сохранив вам жизнь, мы хотим спасти вас для мирной жизни. Вы допускаете это?
Фон Груббе чиркнул спичку — она сломалась. Он чиркнул вторую спичку — отскочила головка. Павлов приподнялся, щелкнул зажигалкой. Генерал прикурил, движением головы поблагодарил, затянулся и тогда только ответил:
— Да. Теперь я это допускаю.
— Ваши полковники просили меня передать вам примет.
О вас они говорили с большим уважением. Вы для них — авторитет. Между нами, некоторые из них помнят, как вы, еще до Сталинграда, говорили им, что «этот одержимый ефрейтор приведет Германию к гибели». В тот период, в то время далеко не все генералы осмеливались так говорить о Гитлере!
— Я этого не отрицаю, но я не вижу связи с моей сегодняшней судьбой.
— А между тем связь эта есть. Неразрывная! Ваши полковники сделали практический вывод из ваших слов: они публично выступили против Гитлера.
Их заявление помещено в печати, о нем знает весь мир. Они поступили правильно и в какой-То мере руководствовались вашим мнением по этому вопросу. В то же время вы сами пока что ограничились тем, что повлияли своим авторитетом на своих подчиненных. И все. Вы отмолчались! И я вправе сказать, что у немецких полковников оказалось больше мужества, чем у храброго генерала фон Груббе. Не, так ли?
— Конечно, вы вправе так думать.
