Но не думаешь ли ты, что иногда достаточно его показать? Эх, не умею я высказать! Но чувствую, что есть тут правда, есть! К примеру, в кузницу принесли отходы, железный лом. Сунуть этот лом в горнило, а потом плющить кувалдой. А если попадется среди лома стоящая вещь? Тоже под кувалду? Хороший мастер отложит вещь в сторону, тронет ее раз-другой молотком, пройдется напильником, и пусть себе, служит вещь человеку...
— То железо и кувалда, а тут враг и меч. Меч рубит.
— Меч отсекает негодное. Нужно, Мартын, человека насквозь просветить.
Потом положить на весы все хорошее и все плохое и смотреть, что перетянет.
— Ну что хорошего может быть в таком, как этот! Он зубами лязгает...
— Он храбрый. В глаза прямо смотрит. А стержня нет. Дать ему стержень — и пойдет дело.
Озол с сожалением глянул на начальника и вышел из комнаты. А Павлов сидел, и напряженно думал, и старался решить для себя, как поступить правильно, так, как должен поступить коммунист и чекист. Он еще тогда, в те годы, задумывался над важнейшими установками советской разведки, над тем, что мы призваны не только карать, но и перевоспитывать, находя индивидуальный подход.
Опыт над ротмистром-Овсянниковым был смел, тем более что приходилось идти на ощупь, прокладывать новые пути.
Вернувшись в Тулу, Павлов попросил предгубчека разрешить ему заняться мамонтовцем и в первый же вечер велел привести Овсянникова в свой кабинет.
— Когда вы меня расстреляете? — спросил ротмистр, жадно затягиваясь махорочным дымом.
— Сегодня ночью.
— Зачем вызвали? Что вам от меня нужно?
— Правды.
— Я уже сказал, что никаких сведений не дам. Так что, господин чекист, отпустите-ка меня поспать часок-другой перед смертью.
— О планах Мамонтова мы знаем гораздо больше, чем вы. А вот знаете ли вы, сколько человек было в моем отряде, который разгромил ваш эскадрон? В отряде было восемьдесят пять рабочих, да, да, молодых оружейников, которые делают винтовки на заводе, но не умеют из них стрелять. Не обученные, не военные люди. Что вы молчите? Думаете, небось, что я вру, что у нас был целый полк? Кадровики? Нет, Овсянников, было так, как я говорю.
Какой смысл мне говорить неправду? Особенно сейчас, особенно вам... Понимаете?
Овсянников молчал.
— Восемьдесят пять молодых тульских рабочих вдребезги разбили эскадрон — двести пятьдесят профессиональных вояк! Как это могло случиться? В открытом, упорном бою — и мы вас побили. Почему? Отвечайте!
Овсянникова передернуло. В глазах его горели ярость и смятение. Он молчал.
