— Почему бы нам не пожить эту неделю здесь, вдвоем? — сказала Кларисса. — Никто не будет знать, где ты находишься, никто не будет тебя тревожить.
— И всю неделю — только любовь и любовь! Невероятно! Ни минуты не думать о глине и бронзе?
— Разве я глина или бронза?
Он схватил ее своими мокрыми, в мыльной пене, руками. Прижимаясь к нему, она опустилась на колени.
— Сколько лет я говорил, что женские формы нельзя считать прекрасными для скульптуры. Я ошибался. У тебя самое прекрасное на свете тело.
— Однажды ты сказал, что я высечена без изъяна.
— Из розового крестольского мрамора. Я хороший скульптор, но тут бы мне не осилить.
— Нет, ты осилил меня.
Она засмеялась, и мягкий музыкальный ее смех как бы рассеял в его душе последние следы, дневных унижений.
— Вытрись вот здесь, перед огнем.
Крепко-крепко, до красноты, он растер себе полотенцем все тело. Потом Кларисса закутала его в другое огромное полотенце и усадила за стол, где в клубах пара стояло блюдо тонко нарезанной телятины с горохом.
— Мне надо послать записку Джанфранческо Альдовранди. Он приглашал меня жить в его доме.
На минуту Кларисса окаменела, словно увидев лицом к лицу свое уже забытое прошлое.
— Не надо думать ничего дурного, милая. Он знает, что я рвался к тебе, — еще десять лет назад.
Она успокоилась, и тело ее, расслабнув, обрело кошачью грацию. Сидя напротив Микеланджело и поставив локти на стол, она обхватила щеки ладонями и в упор смотрела на него. Он ел с волчьим аппетитом. Насытясь, он переставил свой стул к камину, на лицо и руки ему пахнуло живым огнем: Кларисса села на пол и прижалась спиной к его коленям.
Он чувствовал ее тело сквозь платье, и это ощущение жгло его безжалостней, чем жар горящих поленьев.
— Ни одна женщина не возбуждала меня, только ты, — сказал он. — Чем это объяснить?
— Любовь не требует объяснения. — Она повернулась и, привстав, обвила его шею своими длинными гибкими руками. — Любовь требует, чтобы ею наслаждались.
— И дивились на нее, — тихо сказал он. И вдруг он расхохотался, словно его взорвало.
— Я уверен, у папы и в мыслях не было доставить мне удовольствие, но вот он доставил же… в первый раз.
В последний день отпущенной ему недели, уже под самый вечер, когда его одолевала сладостная усталость и он уже утратил ощущение собственного тела, когда он совершенно забыл о всяких мирских заботах, в этот час он взял рисовальные принадлежности и с удивлением увидел, что у него еле хватает воли провести углем по бумаге.
