Хотя Лоренцо считал Джулио членом семейства Медичи, Пьеро и Альфонсина презирали его, как незаконнорожденного, и молодой человек мог завоевать себе место под солнцем, лишь добившись расположения одного из своих кузенов. Он прилепился к пухлому добродушному Джованни и интриговал так искусно, что скоро принял на себя все его заботы и начал делать за него буквально все — он оберегал кузена от неприятностей, думал о его удовольствиях и забавах; любой вопрос он решал за него так, как его решил бы в случае необходимости сам Джованни.
Считалось, что, когда Джованни станет настоящим кардиналом и переедет в Рим, Джулио тоже последует за кузеном.
— Я благодарен тебе за визит, Джованни. Это такая любезность, — сказал Микеланджело.
— А я к тебе не с визитом, — ответил Джованни; голос у него был густой, низкий. — Я пришел позвать тебя на охоту, которую я устраиваю. Во дворце это самый веселый день во всем году."
"Микеланджело уже слышал об этой охоте: он знал, что лучшие ловчие Лоренцо, его грумы и вершники заранее посылаются в горы, в те места, где в изобилии водятся зайцы, дикобразы, олени и кабаны; там огораживается парусиной большое пространство, а жители близлежащих деревень следят, чтобы олени не перепрыгивали через изгородь, а кабаны не делали в ней дыр и тем не нарушали бы всего замысла охотников.
Микеланджело никогда еще не видал, чтобы флегматичный Джованни был так возбужден и радостен.
— Прости меня, но, как ты видишь, я весь ушел в мрамор и не могу от него оторваться.
Джованни сразу приуныл.
— Но ведь ты не какой-нибудь мастеровой. Ты можешь работать, когда хочешь. Тебя никто не неволит.
Микеланджело сжал и разжал пальцы, охватывающие стержень резца, который он отковал восьмигранником с тем, чтобы инструмент не выскальзывал из руки.
— Ну, об этом еще можно поспорить, Джованни.
— Кто же тебя удерживает?
— Я сам.
— И ты действительно предпочитаешь свою работу нашей охоте?
— Если хочешь знать, действительно предпочитаю.
— Странно! Прямо не веришь своим ушам.
Ты что, хочешь только работать и работать? И уж не признаешь никакого развлечения?
Слово «развлечение» было столь же чуждым Микеланджело, как слово «удовольствие» семейству Тополино. Он стер ладонью мраморную пыль с мокрой от пота верхней губы.
— А не считаешь ли ты, что каждый смотрит на развлечение по-своему? Меня, например, мрамор волнует нисколько не меньше, чем охота.
— Оставь в покое этого фанатика, — вполголоса сказал Джулио своему кузену.
