Паинькой, вымуштрованной специально для нашей семьи, лишь бы они были счастливы, довольны и гордились мной.
Мои родители.
Братья.
Профессора.
Даже покойная мисс Би превращала меня в женщину, которой я не хотела становиться.
Больше не хотела.
Поэтому я рассказала им. Открыла рот, и правда сама вырвалась на волю. Рассказала про доктора Дойла. О том, как мы познакомились. О смерти мисс Би и о том, как она сказалась на мне. О нашей первой встрече с Сэмом. О том, что она состоялась вовсе не в тот день, когда Фитцпатрики пригласили его в гости вместе с Бреннанами, а несколькими месяцами ранее.
Я сказала им, что бросила это дело. Что не могла больше рисковать собой ради помощи другим. И что Сэм давил на меня и отказывался отступать.
– В первый и последний раз этот придурок поступил правильно, – прошептал Хантер, притянул меня в объятья и крепко прижал к груди. – Черт, Эш, прости. Мы были так поглощены собственными проблемами, что даже не задумывались, что тебе пришлось пережить после смерти твоей гувернантки.
Да и ты к тому же всегда вела себя так, будто знаешь, что делаешь. Идеальная дочь."
"– Он прав, – точно подметил Киллиан. – Мы слишком долго тобой пренебрегали. В будущем мы это исправим.
– Так… – я перевела взгляд с одного на другого, – вы не осуждаете меня? За то, что я делала?
– Осуждаем? – Киллиан поднял бровь. – Ты только что доказала, что ты истинная Фитцпатрик. Непостижимо сложная и жутко прагматичная. Я горжусь, что ты моя сестра.
Двадцатая
СэмЧерез десять дней меня выписали из больницы.
Эшлинг и Спэрроу сдували с меня пылинки, сюсюкались, как с младенцем, и проверяли каждый час, тем самым снижая уровень моей мужественности до таких минимальных значений, от которых, пожалуй, страдали только пудели с дизайнерскими стрижками.
Первые два дня я потакал им главным образом потому, что хотел быть паинькой со своей невестой. Но на третий день принял твердое решение послать к чертям все просьбы врачей бережно отнестись к своему здоровью.
– Никс, прекрати.
– Я схватил ее руку. Мы вернулись в нашу квартиру – да, именно нашу, – и теперь Эшлинг промокала мой лоб горячей влажной тканью, прижав ладонь к моей груди. – Хватит уже этой ерунды. Я сегодня же вернусь на улицы.
Ее переливчатые синие глаза округлились от ужаса, розовые губки надулись.
– Ты все еще выздоравливаешь.
– А еще умираю от скуки, и меня ждет работа.
– Сможешь заняться ей, когда станешь лучше себя чувствовать.
– Я и так прекрасно себя чувствую.
