— Но ты должен поклясться ничего не рассказывать ни одной живой душе — даже своему братству в Таламаске.
— Они и без того многое знают, — ответил я. — И я расскажу им обо всем, что здесь произошло. Иначе не могу: ведь они — моя семья, они заменяют мне и отца, и мать.
— Неужели в тебе нет здравомыслия хотя бы настолько, чтобы соврать мне, Петир? — удивилась Шарлотта.
— Послушай, — взмолился я, — или позволь мне уйти, или убей немедленно!
И снова она разрыдалась, но я оставался холоден к ней — впрочем, и к себе тоже.
Я не осмеливался взглянуть на нее, опасаясь нового взрыва страсти.
Наконец она осушила слезы.
— Я заставила его поклясться, что он не тронет тебя. Он знает, что, если ослушается моего приказа, я перестану любить его и доверять ему.
— Ты заключила договор с ветром, — сказал я.
— Но он уверяет меня, что ты раскроешь нашу тайну.
— Так и будет.
— Петир, поклянись мне! Дай твердое обещание, чтобы он мог слышать.
Я задумался.
Мне очень хотелось вырваться оттуда, хотелось жить, хотелось верить, что и то и другое все еще возможно. Наконец я сказал:
— Шарлотта, я никогда не причиню тебе вреда. Мои братья и сестры в Таламаске не судьи и не священники. Колдовством они тоже не занимаются. Все, что они узнают о тебе, останется тайной за семью печатями — в самом прямом смысле этого слова.
Она посмотрела на меня печальными, полными слез глазами, а затем подошла и поцеловала. Все мои попытки остаться равнодушным и неподвижным, как деревянная статуя, оказались тщетными.
— Еще разок, Петир, последний, от всего сердца, — горестно взмолилась она. — А потом можешь уйти навсегда — и я больше не взгляну в твои глаза, пока не наступит день, когда я увижу глаза нашего ребенка.
Я бросился ее целовать, ибо поверил, что она меня отпустит. Я поверил, что она любит меня; и в тот последний час, лежа рядом с ней, подумал, что, наверное, она говорила правду: для нас действительно не существует никаких законов и любовь, вспыхнувшую между нами, не дано понять никому.
— Люблю тебя, Шарлотта, — прошептал я, целуя ее в лоб, но она не ответила и даже не взглянула на меня.
А когда я снова оделся, она уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Подойдя к двери, я обнаружил, что ее не заперли на засов снаружи, и мне стало интересно, сколько раз так бывало.
Но теперь это не имело значения.
