Я знал, что Шарлотта наблюдает за происходящим, однако меня это совершенно не трогало — гораздо важнее было дарить женщинам свои ласки и в полной мере наслаждаться теми, которыми они щедро осыпали меня. Выпитое зелье, несомненно, подавило мою природную сдержанность и в то же время замедлило естественные при данных обстоятельствах порывы мужчины, отчего мне казалось, что впереди еще целая вечность.
В комнате становилось все темнее, музыка теперь ласкала слух и словно убаюкивала. Медленно разгоравшаяся во мне страсть доставляла восхитительное блаженство, погружала в неизведанные ранее ощущения.
Одна из женщин, пышнотелая податливая красавица, показала мне черную шелковую ленту, и не успел я удивиться, зачем она ей понадобилась, как широкая полоса ткани оказалась у меня на глазах, а концы ее были завязаны на затылке.
Где найти слова, чтобы описать, какое пламя вспыхнуло во мне после этого, — повязка будто уничтожила последние остатки приличия, и я утратил всяческий стыд.
В пьянящей темноте я наконец овладел своей жертвой.
Пальцы мои запутались в пышных волосах, а в меня впились нежные губы и сильные руки увлекали за собой, все теснее прижимая к мягким грудям, животу и к тому месту, где трепетала благоуханная женская плоть… Но едва я вскрикнул от страсти, безусловно потеряв в то мгновение душу, как повязку сорвали с моих глаз… Взглянув вниз, я увидел Шарлотту: веки ее были прикрыты, губы разомкнуты, лицо пылало.
Вокруг никого — во всем доме только мы вдвоем."
"Я вскочил с кровати и как сумасшедший бросился вон из комнаты.
Но все уже свершилось. Шарлотта догнала меня на самом краю утеса.
— Что ты собрался делать? — жалобно вскричала она. — Прыгнуть в море?
Не в силах ответить, я лишь припал к ней, чтобы не упасть. Если бы она не оттянула меня от края, я бы рухнул вниз. А в голове стучала только одна мысль: это моя дочь, моя дочь! Что я наделал!
Да, я знал, что это моя дочь, и постоянно напоминал себе об этом, открыто глядя правде в глаза, и все же против собственной воли повернулся к ней, обнял и прижал к себе.
Послужат ли ей наказанием мои поцелуи? Как могли слиться воедино ярость и страсть? Я никогда не участвовал во взятии городов, но, наверное, солдаты точно так же воспламеняются, срывая одежды с визжащих пленниц.
В своем вожделении я готов был раздавить ее, задушить в объятиях. А когда она, прерывисто вздохнув, откинула назад голову, я смог лишь прошептать: «Моя дочь… « — и припал к обнаженной груди.
