— У него челюсть сломана, как он объяснить в доме, почему пришел? — тихо и как всегда спокойно проговорил Свирепый, чьи глаза теперь были обычными — теплыми, мягким и такими невероятно насыщенно-бирюзовыми.
— Мои какие проблемы? — изогнул свои широкие брови Ледяной, покосившись на столпившихся мужчин, — Где там наши грамотеи? ПисАть научились уже?
Нацарапайте ему записку что ли, чтобы Север не завершил начатое сыном в доме, когда тот попытается унести Мию!
Больше я не видела никого и не слышала, что еще говорил Ледяной, обращаясь к мужчинам и махая отрывисто рукой в сторону их ледяного дома, потому что весь мир сгинул и пропал, растворяясь в колком, но таком горячем и жадном взгляде Лютого, когда он шагнул ко мне, как всегда нависая и склоняя свою голову, чтобы проговорить колко и язвительно, чуть выгибая бровь:
— Надеюсь, теперь твоя душа спокойно и все сделано по справедливости? И не смей даже заикаться про этого гребанного Алекса! Иначе, видят боги, ты пожалеешь…
Я лишь растерянно кивнула, закусывая губу и не пытаясь сопротивляться, когда Лютый снова закинул меня на себя легко и небрежно, зашагав в ледяной дом и очевидно слыша, как колотиться мое сердце от радости и облегчения.
Хотелось обнять его за мощную шею, прижавшись щекой к его щетинистой скуле, но я прилежно молчаливо висела на нем, не дрыгаясь и не пытаясь даже пошевелиться.
Он был рядом. Он был жив. А остальное уже было не так страшно.
Я старательно отводила глаза, боясь увидеть десятки любопытных глаз, когда Лютый проходил по залу, не морщась от боли и даже не хромая, но по прежнему оставляя за собой кровавую дорожку, когда свернул по одному из ледяных коридоров, что шел витиеватыми, плавными изгибами, без единого резкого, острого угла.
Он размеренно шел какое-то время, пока гул голосов не стих, повернув еще раз. И еще. И, наконец, остановился, опуская меня на ноги, отчего я проехалась вдоль его тела…зацепившись за могучее выпирающее возбуждение, и глупо ойкнув.
Лютый как всегда возвышался надо мной, сверля своими глазами, в которых полыхал безудержный огонь и жажда, что можно было ощутить кусающими колкими разрядами на своей вмиг ставшей влажной коже.
Он смотрел так откровенно и хищно, словно собирался накинуться и закусить мной, совершенно не скрывая своих помыслов и наслаждаясь моим смятением и тем, что я не могла сдержать нарастающие волны возбуждения при виде этого великолепного, мощного мужчины, который доказал всему миру, что я принадлежу отныне только ему.
