Однако всякий ящик открывается вовремя, в языке. Линия разорвана,
как Тревор, который слишком долго смотрел на тебя и повторял: «Где я? Где же я?»
Потому что тогда у тебя во рту уже была кровь.
Тогда пикап уже въехал в старый дуб, из-под капота повалил дым. От Тревора разило водкой, голова у него была легкая, и он сказал: «Как хорошо!» А потом приказал: «Не уходи никуда».
А солнце закатилось за деревья. «Разве не прекрасно?» Окна стали красными, как когда смотришь на свет, прикрыв веки.
Тревор написал тебе спустя две недели молчания —
«пожалуйста» вместо «плз».
Тревор убежал из дома, от выжившего из ума отца. «Убежал ко всем чертям». Мокрые насквозь «левайсы». Он убежал в парк, потому что когда ты юн, бежать больше некуда.
Ты нашел его под дождем, он сидел под металлической горкой в форме гиппопотама. Ты снял его ледяные ботинки и один за другим поцеловал каждый грязный и холодный палец. Мать всегда так делала, когда ты был маленьким и замерзал.
Потому что он замерз. Твой Тревор. Твой американский мясоед, отказывающийся от телятины. Твой Джон Дир. Нефритовая вена у него на подбородке: застывшая молния, по которой ты ведешь зубами.
Потому что на вкус он как река, и сделай всего шаг, точно утонешь.
Потому что теленок тихо ждет в клетке,
а потом становится телятиной.
Потому что ты запомнил,
а память — это второй шанс.
Вы оба лежали под горкой: две запятые, и наконец вас не разделяли никакие слова.
Вы уползли от обломков лета, как дети, покидающие материнское тело.
В ящике ждет теленок. Ящик плотнее чрева. Идет дождь, барабанит по металлу, как оживающий мотор. В пурпурном воздухе стоит ночь, теленок
шевелится, нежно водит копытом, как ластиком, колокольчик на шее звенит
и звенит. На него надвигается тень человека. В руках ключи, запятые от дверей. Ты положил голову Тревору на грудь. Теленка выводят за веревочку, он останавливается,
втягивает носом воздух, и нос пульсирует, вдыхая головокружительный аромат сассафраса.
Тревор уснул
рядом с тобой. Ровное дыхание. Дождь. Тепло просачивается сквозь его фланелевую рубашку, как пар от телячьего крупа, а ты слушаешь звон колокольчика
над усыпанным звездами полем, звук блестит,
как нож. Звон глубоко в груди у Тревора.
Этот звон. Ты слушаешь, как зверь, и учишься говорить.
Часть III
Я ехал в поезде из Нью-Йорка.
