Бабушка казалась маленькой куклой, которую забыли убрать в ящик; она раскачивалась из стороны в сторону и высматривала внука.
— Волчонок, — громким шепотом позвала она. — Ты там, Волчонок? — Бабушка вытянула шею, потом отвернулась и поглядела на дорогу вдалеке. — Мама нездорова, понимаешь? Она боль. Ей плохо. Но она тебя любить, мы нужны ей. — Бабушка переминалась с ноги на ногу. Листья шелестели. — Она тебя любить, Волчонок. Но она боль. Как я. Головой. — Бабушка ощупала голову, будто проверяла, на месте ли она, а потом опустила ее.
Услышав эти слова, мальчик прижался губами к холодной коре клена, чтобы не расплакаться.
Она боль, обдумывал он бабушкины слова. Как человек может быть чувством? Мальчик молчал.
— Не надо бояться, Волчонок. Ты умнее меня.
Что-то зашуршало. В одной руке, как младенца, бабушка держала пачку чипсов. В другой у нее была бутылка из-под воды, в которую она налила жасминовый чай. Она все бормотала себе под нос, что бояться не нужно.
Потом замолчала и посмотрела на внука.
Они глядели друг на друга сквозь листву. Бабушка моргнула. Ветки скрипнули, хрустнули, повисла тишина.
Ты можешь вспомнить самый счастливый день в своей жизни? А самый грустный? Задумывалась ли ты когда-нибудь, что грусть и радость идут рука об руку? Получается насыщенное лилово-багровеющее чувство, не хорошее и не плохое, но достаточно сильное, просто потому что необязательно жить только по одну сторону.
На Мэйн-стрит ни души, мы с Тревором мчались на велосипедах, колеса глотали толстые желтые полосы разметки.
Было семь часов вечера, до конца Дня благодарения оставалось пять часов. Изо рта вырывался пар. С каждым вдохом едкий запах лесных пожаров обжигал мне легкие. Отец Тревора вернулся домой; он смотрел футбол, ужинал и запивал все это бурбоном с диетической колой."
"Мое кривое отражение прокатилось по стеклянной витрине магазина. Загорелся желтый сигнал светофора, колесные спицы скрипели. Мы катались туда-сюда по улице, и в какой-то момент мне показалось, что у нас на двоих только полоска асфальта под названием Мэйн-стрит, больше ничего не связывает нас.
Опустился туман, огни фонарей рассеивались и превращались в огромные сияющие сферы с полотен Ван Гога. Тревор ехал впереди; он выпрямил ноги, раскинул руки в сторону и закричал:
— Я лечу! Смотри, я лечу! — Его голос дрогнул, когда он попытался повторить сцену из фильма «Титаник», в которой Роза стоит на носу корабля. — Я лечу, Джек! — крикнул Тревор.
