Хорошо, когда после перестрелки твой брат вернулся домой или все время сидел рядом и уминал макароны с сыром.
Вот что Тревор сказал мне в ту ночь, когда мы вылезли из воды, черные капли падали с волос и кончиков пальцев. Он обхватил рукой мои дрожащие плечи и шепнул мне на ухо: «Ты хорош. Слышишь, Волчонок? Ты хорош, клянусь тебе. Ты хорош».
Опустив урну с прахом Лан в землю и еще раз натерев надгробье тряпками, вымоченными в касторовом масле и воске, мы с тобой вернулись в отель в Сайгоне. Зайдя в мрачный номер с удушающим кондиционером, ты первым делом выключила весь свет.
Я замер, не зная, почему вдруг стало так темно. Было за полдень, на улице гудели и пыхтели мотоциклы. Скрипнула кровать, ты села.
— Где я? Где мы?
Я не нашел что ответить и позвал тебя по имени."
"— Роза, — сказал я. Цветок, цвет, оттенок. Я повторил: «Hong». Цветок можно увидеть лишь к концу его жизни, он только что расцвел и уже начал превращаться в коричневую бумагу. Может, любое имя иллюзия. Как часто мы называем предмет по самой недолговечной его форме? Розовый куст, дождь, бабочка, каймановая черепаха, расстрельная команда, детство, смерть, материнский язык, я, ты.
Произнеся твое имя, я понял, что по-английски оно звучит как rose, форма прошедшего времени глагола «подниматься». Назвав тебя по имени, я велел тебе подняться. Будто имя и есть единственный ответ на твой вопрос. Будто имя еще и звук, в котором нас можно найти. Где я? Где я? Ты Роза, мама. Ты поднялась.
Я касаюсь твоего плеча с нежностью, которой меня научил Тревор в ту ночь у реки.
Грубиян Тревор, который не ел телятину, потому что телята — детеныши коровы. Я задумался об этих детенышах: их отняли у матерей, заперли в ящиках размером с их жизнь, а потом откормили, чтобы мясо было понежнее. Выходит, что теленок свободнее всего в тот момент, когда клетку открывают и выводят его из фургона на убой. Любая свобода относительна, ты это знаешь лучше других, а порой свобода — это лишь степень твоей несвободы, клетка, что распростерлась далеко-далеко; решетку не видно на расстоянии, но она есть.
Когда животное выпускают из зоопарка в заповедник, оно остается в неволе, просто границы становятся шире. Но я все равно принял это условие. Потому что иногда достаточно просто не видеть границ.
На несколько бредовых секунд там, в амбаре, когда мы с Тревором занимались сексом, я почувствовал, как моя клетка стала невидимой, хотя и знал, что она не исчезла.
