– Разве?
Вот ведь хитрый лис! Нарочно сказал так, чтобы я не откладывала и сразу пошла к его подопечному?
– Не отпущу. Спи, любимая, – тихим шёпотом мне в волосы.
Щёлк – и ночник гаснет, а комната погружается в темноту.
Лежу неподвижно, прислушиваясь к себе. Взрывной фейерверк близости затухает, на смену ему приходит нечто другое. Не сразу понимаю, что это. Присматриваюсь к мыслеобразам. То чувство, когда после долгих блужданий на чужбине возвращаешься домой. Я дома. И дом этот – не какое-то место с четырьмя стенами, а человек.
Спустя несколько минут дыхание дракона становится спокойным и ровным. Тихо шепчу в темноту:
– Я тоже. Тебя люблю.
Эпилог
Тиррэн, 10 лет спустя.
Белые хлопья, кружась, спускаются с низкого серого неба. Зима в этом году пришла рано. И, конечно, первый снег тут же навёл суету в городе. На дорогах всё намертво встало.
Похоже, ехать домой придётся долго.
Пробираюсь сквозь плотные ряды экипажей, заполнивших улицу перед длинным трёхэтажным строением из светло-серого камня, огороженным стальным кованым забором.
Завидев меня, старик-привратник распахивает калитку и сгибается в низком поклоне:
– Господин Даорр!
Киваю ему и прохожу мимо. Во внутреннем дворике пусто и тихо. Поворачиваю направо, останавливаюсь под голыми ветвями дубов. Белый снег стремительно засыпает пожелтевшую сухую листву. Пахнет сыростью и прелыми желудями. Подпинываю начищенным до блеска ботинком пару овальных орешков с круглыми шляпками."
"Останавливаюсь, прячу руки в карманы распахнутого чёрного пальто.
Пальцы нащупывают плотный пергаментный конверт, который мне вручили уже на выходе со службы. Достаю его из кармана, верчу в руках.
Отправлено из монастыря на Драконьих скалах – неприступной унылой тюрьмы на краю Империи, из которой не возвращаются. Вот уже десять лет я регулярно оплачиваю счета оттуда.
Какой бы дрянью ни была Суара, была ли она расчётливой убийцей или свихнувшейся дурой, в ту ночь она спасла детей. Если б не она, кто знает, как далеко бы зашёл проклятый фехтовальщик? Довёл бы до конца начатое? Внутри всё скручивается от липкого ужаса, который быстро сменяется яростью.
Зверь внутри мечется и рычит, жаждет крови.
Одно лишь воспоминание о лживой змее заставляет пальцы непроизвольно сжиматься, мечтая почувствовать под собой её шею. Но, видит Бог, я умею быть благодарным. Поэтому Суаре повезло чуть больше, чем фехтовальщику и его приятелям. В отличие от них, её жизнь продолжается. Пусть и в забытой Богом дыре строгого режима.
