Поэтому, обсудив ситуацию со всех точек зрения, окружающие сочли, что Тася плетет очередную интригу, что она намеревается поссорить Лёку с Васей и заодно – с Ереминым, который всегда был с молодой актрисой вежлив и корректен, но – не более того.
– Ты, пожалуйста, не думай, что я хоть на мгновение поверил в эту ерунду, – сказал Вася Лёке вечером в номере гостиницы. – Ты и Еремин – надо же придумать такое!
Лёка, которая в это мгновение за ширмой снимала платье, замерла. Но, овладев собой, девушка объявила самым что ни на есть беспечным тоном:
– Ты что! Мы же с Андреем по сюжету обнимаемся и, кажется, даже целуемся.
Конечно, я к нему неравнодушна! Меня достаточно один раз обнять, чтобы я голову потеряла…
– Я заметил! – весело сказал Вася. – Но ты все-таки испугалась, когда узнала, что Еремин будет выполнять трюк – почему?
Лёка почувствовала, как у нее заныло лицо."
"Ее так и подмывало ответить: «Потому что я люблю его» и посмотреть на реакцию Васи, а потом хлопнуть дверью, но девушка пересилила себя.
Можно произнести эти слова и даже дверью хлопнуть, только вот идти-то некуда.
Точнее, не к кому, вот в чем фокус.
– Если я скажу, ты будешь надо мной смеяться, – серьезно объявила она. – Понимаешь, мне приснился ужасный сон, и – только не смейся – там человек падал… Ну в точности как Борис Иванович упал. Я и решила, что это не к добру, а когда услышала, что Еремин будет делать трюк… в общем, я подумала, что он разобьется. И что тогда? Все сцены с ним переснимать? Я с ума сойду – опять все это играть…
«Господи, что я несу?» – ужаснулась она про себя.
Однако вымышленный сон окончательно оправдал ее в глазах Васи, а через пару дней о нем знала уже вся съемочная группа. В связи с этим гример Пирожков вспомнил, как ему однажды летом девятнадцатого года приснилось, что Красная армия уберется из Ялты – и натурально, они вскоре убрались, да только потом вернулись.
– Ах, какие вы вещи рассказываете, – вздохнул парикмахер Фрезе, качая головой, – как бы не вышло чего, – прибавил он вполголоса.
Это был немолодой, сутулый, похожий на стертую монету человек, и никто, глядя на него теперь, не поверил бы, что в молодости он был заводилой, душой компании и первым весельчаком.
Однажды жизнь крепко взялась за него, она била его и била до тех пор, пока не выколотила вчистую веселье, и молодость, и задор, и все, на что он был способен теперь – ежиться, вздыхать и нервно озираться, если кто-то в его присутствии произносил что-нибудь этакое.
