Сам дом, к сожалению, сохранился не в лучшем состоянии и требовал ремонта как снаружи, так и изнутри. Тем не менее Борис решил, что это было бы отличное место для съемок, если хоть как-то привести его в порядок, и поделился своими мыслями со спутниками.
– Надо будет Нину Фердинандовну подключить, – сказал сценарист.
На обратном пути они заехали на почтамт, и Борис отправил жене наркома телеграмму.
Вечером соавторы сидели в номере, дополняя сценарий и вписывая отдельные эпизоды согласно местам, в которых собирались снимать.
Дивный ялтинский воздух вливался в открытое окно, из которого было видно кусочек набережной и море, наискось рассеченное лунной дорожкой. Михаил предложил на сегодня окончить работу, и оба закурили трубки.
– Я думал, будет гораздо хуже, – признался сценарист.
Борис поглядел на него с недоумением.
– Ты о чем?
Поначалу они придерживались обращения на «вы», но, проработав какое-то время бок о бок, и сами не заметили, как перешли на «ты».
– Тут же совсем недавно шла война, – напомнил сценарист.
– И дом, который тебе так понравился, обстреливали. Ты видел следы пуль на стенах?
– Видел.
– Говорят, там был штаб белых и в подвале расстреливали красноармейцев.
– А я слышал, что это все неправда. – Борис шевельнулся в кресле. – Как бы то ни было, война кончилась.
Мельников ничего не сказал.
– Все войны когда-нибудь кончаются, – добавил режиссер.
– Все когда-нибудь кончается, – со вздохом ответил Михаил.
– Правда, что тебя приглашают на кинофабрику в Киев? – спросил Борис, желая переменить тему.
– В Киев не поеду, – коротко ответил сценарист. – Меня там чуть не убили в чрезвычайке.
– Но ты же ни в чем не был виноват, – вырвалось у Винтера.
Михаил как-то странно покосился на него и, стиснув трубку, промолвил:
– Боря… Я за белых воевал.
Такого поворота собеседник никак не ждал и растерялся.
– Мне сейчас неприятно даже думать об этом, но ведь это было. – Мельников слабо усмехнулся. – Ты воевал за красных, я за белых… Вполне могли бы оказаться друг против друга.
Вот сейчас мы сидим и разговариваем, а тогда… Тогда ведь я мог тебя убить.
– Миша, никто никого не убил, – пробормотал Борис.
– Но ведь я убивал. И ты убивал.
Режиссер резко мотнул головой.
– Нет, я никого не убил. Не смог. Знаешь, на войне я понял одну вещь… Я понял, что не могу убивать. Ни за идею, ни… ни за что-то еще. Командир кричал: «Стреляй!», а я… – Он умолк, по его крупному, выразительному лицу пробежала судорога.
