Накануне днем питомец Кауфмана непостижимым образом выбрался из клетки, а затем упорхнул из номера.
Вернувшись к себе с очередной пачкой срочных телеграмм, на которые надо было немедленно дать ответ, уполномоченный сразу же заметил, что птицы нет на месте, и заметался. Он заходил к соседям, опрашивал постояльцев, устроил разнос администратору, но все было тщетно. Попугай, которого он обожал, исчез.
Все смешалось в голове бедного Матвея Семеновича.
Он забыл о телеграммах, забыл о делах кинофабрики, забыл обо всем на свете.
Схватив кулек с лакомствами, которые он заготовил для своего питомца, Матвей Семенович поспешил наружу. Он обошел набережную и прилегающие улицы, не забывая спрашивать прохожих, видели ли они пестрого попугая.
Но они видели кого угодно, включая зеленых чертей, только не того, кто был нужен Кауфману.
Сбив ноги и запыхавшись, он сообразил, что попугай мог удрать в Никитский ботанический сад, и воспрянул духом.
Сторговавшись с извозчиком, Матвей Семенович полетел к саду.
Как известно всем на свете (а кому неизвестно, пусть тот пеняет на себя), расположенный недалеко от Ялты Никитский сад огромен, великолепен и на диво разнообразен в том, что касается растений.
Однако ни гигантская вавилонская ива, ни магнолии, ни многочисленные пальмы, ни земляничные деревья, ни ливанские кедры не радовали сердце уполномоченного.
Он бегал по дорожкам, громко взывая: «Моя прелесть! Прелесть моя, где же ты?», и решительно все встречные гражданки, барышни и даже особы весьма преклонных лет почему-то оборачивались на него, даже если совсем не подходили под понятие прелести.
– Извините, я ищу моего попугая… Прелесть! Прелесть, отзовись!
Пять раз ему грозили вызовом милиционера, три – обещали пожаловаться мужу и раз двадцать сообщали, что он пристает к честным женщинам.
Наконец Матвей Семенович сдался.
Он и сам теперь не понимал, почему ему взбрело в голову искать попугая именно в Никитском саду.
С таким же успехом тот мог улететь, допустим, в Гурзуф, или на Ай-Петри, или попасться какому-нибудь мерзкому мальчишке из числа тех, которые забавы ради убивают птиц из рогатки.
При одной мысли об этом Матвей Семенович ощутил стеснение в груди."
"Он вернулся в гостиницу, чувствуя себя старым, несчастным и никому не нужным. Он нежно любил своего попугая, в сущности, это было единственное существо, с которым он мог позволить себе роскошь поговорить по душам.
Вечером Кауфман пошел в ресторан, съел еду, не чувствуя вкуса, и механически запил вином.
