Хотя раскрыть его удалось практически по горячим следам (эка невидаль, два собутыльника, отец и сын, не поделили что-то по пьяни, и один ударил другого ножом в грудь), работы было немало, да и кровищи тоже, поэтому поспать удалось часа два, не больше.
Ничего невиданного в этом не было, и Зимин даже не думал роптать на судьбу, заставляющую его проводить ночи без сна. Что ж поделать, если работа такая. Следующей ночью выспится.
– Покемарить на пару часов пойдешь? – спросил у него коллега по кабинету.
– Или продолжишь трудовые будни?"
"– У меня на сегодня работа со свидетелями была запланирована, – вздохнув, сообщил Зимин. – Я ж внепланово на дежурство остался, так что кемарить не буду, потерплю до вечера. Но вот съездить домой, чтобы душ принять, хотел бы. Позвонишь, если что-то срочное?
На самом деле он, конечно, немного лукавил, потому что после принятия душа и смены одежды на свежую, не провонявшую перегаром, кровью, потом и страхом, он собирался заехать на завтрак к Машковским.
Повод – желание Снежаны рассказать о расследовании, которое она, оказывается, проводила, – вместе с приглашением у него были, и это позволяло ему скрыть истинную причину, по которой он так жаждал этого визита. К Снежане Машковской его тянуло просто до неприличия.
Это было странно, потому что подобные ощущения Зимин испытывал лишь в далекой юности. Сейчас безусым и романтичным юнцом он не был, наоборот, стал циничным, разочаровавшимся в отношениях человеком, привыкшим легко брать то, что подворачивается под руку, и так же легко отпускать, не запоминая и не задумываясь.
Эта женщина была другой. Она цепляла сознание, застревала в нем, словно гвоздь, царапала, не давая покоя, но странное дело, это не раздражало, а наоборот, согревало и наполняло ежедневную жизнь давно потерянным смыслом.
Зимин, пытаясь объяснить возникшую у него зависимость (он всегда объяснял себе все, что казалось ему непонятным, и эта привычка когда-то страшно бесила жену), говорил себе, что просто устал от одиночества, наполнявшего вечера холодом.
А еще от неустроенного быта, питания всухомятку – готовить он не умел и не любил, – от случайных связей, тех самых, про которые поэт Евгений Евтушенко писал, что от них «в душе уже осатаненность». В доме Машковских было тепло и уютно, пахло пирогами и заботой друг о друге, и там Зимин неожиданным образом отогревал свою осатаневшую душу.
