Отвергнутую королеву сначала ждет позор, потом – монашеское покрывало или яд. Но даже будь впереди не смерть, а свобода и любовь, она осталась бы до конца… Я гордился бы такой дочерью, эта девочка знает, что такое долг; надеюсь, ты тоже, а теперь идем. Когда будешь выходить из кареты, поплотнее закутайся в плащ, у тебя слишком приметное платье."
"Они тряслись в скрипучей карете, за окнами суетился и шумел город, а Ричард думал о королеве. Он видел Катарину Ариго восемь раз, а близко лишь однажды, в день ее рождения, но тогда в будуаре толкались камеристки, эр Август, Ворон, Дорак, король… Сейчас королева будет одна.
Чего она хочет? Кансилльер не знает, он вообще не хотел этого свидания, но Катарина настояла…
Карета остановилась на берегу Данара, монастырь нависал над самым обрывом. Неприметная калитка в боковой стене ничем не напоминала помпезную арку главного входа, украшенную скульптурами и светильниками. Толстая женщина в черном покрывале долго разглядывала гостей сквозь решетку и, лишь убедившись, что перед ней те, кого она ждет, открыла.
Дикон не знал, что ему говорить и говорить ли. С одной стороны, нужно просить благословения, с другой – аббатиса наверняка знает, что он эсператист, а не олларианец.
– Будь радостен и спокоен, сын мой, ожидая возвращения Его.
Дик вздрогнул, услышав из уст олларианки эти слова, но кансилльер положил руку юноше на плечо и вздохнул.
– Я забыл тебе сказать, мать Моника – истинная аббатиса, тайно рукоположенная самим Эсперадором.
– От Создателя нашего нет и не может быть тайн, – произнесла монахиня, – ложь, изреченная пред лжецом и отступником, не является грехом в Его глазах. Герцог Окделл, следуйте вдоль стены до живой изгороди, в ней будет проход. Когда ее величество вас оставит, возвращайтесь тем же путем.
Дик оглянулся на кансилльера, тот ободряюще кивнул, и юноша на негнущихся ногах двинулся вдоль увитой диким виноградом высокой кирпичной ограды, к которой примыкала другая стена – зеленая, сплетенная из какого-то колючего кустарника с мелкими острыми листочками.
Ричард не сразу обнаружил нишу в старой кладке, оказавшуюся тем самым проходом, о котором говорила мать Моника, – проходом в сад, где ждала королева.
Это было как во сне – цветущие акации, гудение пчел, одинокое облачко, тающее в синем небе, и самая прекрасная женщина этого мира, задумчиво смотревшая на ажурные кроны. Молитвенник и четки лежали на скамье, а в руках у женщины была ветка акации.
