В свете факелов угрожающе сверкали ножи, тускло мерцал застывающий жир, лоснились бока незнакомых фруктов, томно свисала увядающая зелень. Клемента б сюда, со всеми ушедшими из Агариса соплеменниками! Робер надеялся, что гоган-переводчик позаботится о его крысейшестве, чье общество казалось Иноходцу куда милее ласк обещанных дев.
Эпинэ с сомнением поглядел на застилавший кровать мех – ему показалось, что в длинной белой шерсти кто-то копошится, и тут отворилась дверь, пропуская девятерых красоток.
Робер готов был поклясться, что отобрал не больше четырех, но кагетское гостеприимство имело свои законы.
Девы были закутаны в разноцветные плащи, под которыми, судя по всему, ничего не имелось. Робер, хоть его заранее предупредили, растерялся и молча опустился на край кровати. Видимо, он поступил в соответствии с каким-то местным обычаем, потому что гостьи бросились к нему, словно мармалюки из страшных сказок. Две принялись стягивать с талигойца сапоги, третья схватилась за и так расстегнутый пояс, четвертая протянула красные когти к колету.
Вспомнив, что дворянин должен достойно принять то, что не в силах изменить, Эпинэ закатил глаза, позволяя делать с собой все, что в этих краях почиталось правильным.
3
Проснувшись под крышей пожирателя улиток, Робер едва не убил поднявшегося к нему в спальню гогана-толмача, честно сберегшего Клемента от местных кошек и собак. Оба – и Каллиоль, и крыс – были до безобразия благополучны, у них не болела голова, их не мутило, и спать им никакие девки не мешали.
Именно тогда талигоец и принял решение наступить на горло местному гостеприимству, немало озадачив радушного хозяина. Проклятый казарон с утра выглядел изрядно потрепанным, что не мешало ему бубнить о шестнадцати видах дичи, уже замоченных в виноградном уксусе для вечернего пира.
Выбирая между невежливостью и смертью в страшных мучениях, Робер предпочел первое. Сославшись на эсператистский пост, Иноходец покинул владения то ли свояка Виссифа-ло-Лаллиона, то ли двоюродного внучатого племянника Серона-ло-Гискуляра и, понимая, что второй здешней ночи с последующим утром ему не выдержать, велел ехать без остановок.
В итоге дорога до Равиата заняла не полторы недели, а три дня.
Теперь, подъезжая к столице, Эпинэ гадал, слопал ли улиточник приготовленные яства сам или остановил на большой дороге безвинных проезжих и загнал в свое логово.
