Собравшись с силами, Робер проглотил кусок какого-то запеченного в закатном пламени существа, а хозяин – статный моложавый красавец, приходившийся отдаленным родичем то ли Виссифу-ло-Лаллиону из рода Парасксиди, то ли Серону-ло-Гискуляру из рода Шаримлетай, – пролаял новый приказ, и подлец-слуга брякнул перед гостем очередное блюдо с мерзко ухмыляющейся рыбиной размером с небольшого дельфина. Робер помянул про себя всех тварей Леворукого и незаметно ослабил пояс. Когда же конец?! Спросить толмача не получалось – чей-то там родич некоторое время жил в Гайифе и понимал и га́йи, и талиг, хотя говорил на них с чудовищным акцентом.
Робер с тоской колупнул ножом оскалившуюся рыбину, кагет завел что-то про какие-то травы, на ложе из которых и покоилась водяная тварь, оказавшаяся местной солнечной форелью, а на подходе уже воздвигся новый негодяй, тащивший длинную узкую тарель с палочками, на которые было нанизано нечто вовсе омерзительное.
– Нэкатарыи палагают мяса балших улыткаф шестким и безывкусным, – проревел хозяин, – но эта не так! Балшая улытка очень харошая.
– А маленькая? – с тоской вопросил Иноходец. Посол должен не только есть, но и поддерживать беседу. Приятную.
– Малынкая улытка имеет мала мяса, ые трудна насаживат на штыр!
Какие они милые, эти маленькие улитки, и зачем только они вырастают?! Оставались бы крохотными, всем было бы так славно…
– Эты улытки замачивалы адны в васмы бэлых вынах, другыи в васмы красных вынах, пэклы в сваих дамах, патом выкавырывалы и насаждалы на штыр! Пуст наш гост скажыт, как болше харашо.
С мрачной и гордой улыбкой приговоренного к смерти и убежденного в невозможности спасения Иноходец стряхнул с палки первый из полусотни блестящих комочков и сунул в рот. Вкуса он не почувствовал, только ужас от того, что «распробават улытак можна толка послы шэсты штукав каждого».
Избавление пришло нежданно. Огромные двери отворились, гнусаво загудела какая-то местная музыкальная штуковина, к ней присоединились многочисленные дудочки, мерно и часто забили барабаны.
Сидящая рядом с казароном казаронша, на удивление худая и бледная, поднялась, за ней встали и другие увешанные золотыми побрякушками мымры. А может, и не мымры – Эпинэ слишком много в себя впихнул, чтобы разглядеть в хозяйке чудовищного стола хоть что-то привлекательное.
Дамы удалились, после чего в зал ворвались танцоры и, обняв друг друга за плечи, понеслись в каком-то варварском танце.
