Не сказать, что это вернуло мне душевное равновесие, но я написала, что у нас все в порядке, вернула ключи ему на подушку, выдохнула и приказала себе успокоиться. В конце концов мне было чем заняться.
Токсикоз набирал силу, на удивление отступая во время операций — то ли оттого, что я была сосредоточена, то ли от запаха анестетика, который казался мне прекраснейшим на свете. Но и он переставал спасать. У меня начались дикая тошнота, головные боли и обмороки, и обеспокоенная леди Шарлотта попыталась отговорить меня от работы в госпитале — но как я могла не делать даже той малости, на которую была способна? Закончилось тем, что я пообещала держать при себе двух гвардейцев, которые подхватят меня, если я вдруг свалюсь во время процедур, посещать виталиста почаще и бывать на свежем воздухе.
Свежего воздуха было хоть завались — я спала с открытыми окнами, но и это не спасало от утренней изматывающей дурноты, усугубляемой вкалыванием игл. Их оставалось немного, около двадцати штук, но ощущения теперь были такими невыносимыми, что я орала и плакала, уткнувшись лицом в подушку и сжимая ее зубами.
Вот и сейчас я приглушенно мычала в горячую ткань, чувствуя, как мокро лицу и как трясет меня от отголосков боли. Самое страшное на сегодня я уже пережила. Я очень боялась, что это повредит ребенку, и каждый день малодушно оттягивала процесс, пересчитывая иголки с упорством маньяка и говоря себе ""через минуту их будет на одну меньше"" и ""зато Поля жива"".
Раздались шаги — я с усилием перевернулась на спину и увидела тревожно взирающую на меня леди Лотту.
— Марина, — она присела на кровать и подняла меня к себе, — девочка… что с тобой происходит?
Объятья ее были теплыми и крепкими. Я прижималась лицом к ее плечу, восстанавливая дыхание. ""Ничего"", — нужно было сказать мне. Леди Лотта тоже была вымотана, и стыдно было нагружать ее своей болью. Но сил у меня не осталось — слезы текли и текли, пока не переросли в рыдания. Я плакала и жаловалась сквозь слезы чудесной, доброй леди Шарлотте — уж не знаю, могла она что-то разобрать сквозь мои судорожные всхлипывания.
Говорила и про иглы, и про выматывающую тошноту, и про то, как я чертовски устала и как обижена на Люка — потому что его нет и потому что ему я должна сейчас плакать в плечо, а не его матери.
Говорила и говорила, пока не затихла, ощущая себя совершенно измотанной, не отлепилась от ее плеча и не рухнула в постель, на бок.
