Еще и тем, что только увозили тело, обрабатывали операционную — и доктор Кастер снова брался за инструменты, вставая над очередным пациентом. Страшный конвейер, конца которому не было видно.
Утром меня сменила Кэтрин, и я, шатаясь, все же пошла к себе, хотя работы было достаточно. Доктор Лео свалился в сон в своем кабинете, а серенитка еще работала — я видела в окошке операционной, как бледно ее лицо под очками, маской и шапочкой."
"Я вяло поднималась по лестнице, держась за перила, — как всегда, стоило отвлечься от дела, начинала кружиться голова и накатывать тошнота.
Мне было до слез жаль тех, кому мы не смогли помочь, несмотря на то что с опытом пришлось научиться отстраняться от горя и смерти. Но гормоны сделали меня восприимчивой и еще более нервной. Хотя куда уже более.
Я вздохнула, коснувшись в кармане мешочка с иглами, который всегда был со мной, и пошла дальше.
Если бы только у нас был хотя бы десяток виталистов, хирургам не пришлось бы так надрываться. И смертей стало бы куда меньше. Тяжелораненых, тех, кому нужна срочная помощь, можно было бы отправлять в стазис ждать своей очереди.
Восстановление с виталистами идет куда быстрее, и осложнений, требущих повторных операций, почти не бывает…
Я зашла в свои покои, щурясь от яркого солнечного света. Мария убирала со стола ужин, дожидающийся меня со вчерашнего вечера.
— Открой окна, — попросила я и побрела к креслу. Очень хотелось свежего воздуха.
— Позавтракаете, ваша светлость? — Горничная распахнула окно.
— Чего-нибудь легкого, — кивнула я, опускаясь в кресло.
Взяла со столика телефон, посмотрела на него с усталой злостью и тревогой и опустила трубку обратно. Никаких сообщений.
В гостиную потек ветерок, Мария вышла за завтраком. А я, откинув голову на спинку кресла, подышала немного — и поймала себя на том, что почти засыпаю.
Нет, так не пойдет. Я достала шаманский мешочек, повертела, вздыхая, одну иглу в пальцах и, зажмурившись, воткнула себе выше брачного браслета. И заплакала — не от боли. От усталости, тошноты и слабости, от тревоги за Люка, от страха за наше — и наших детей — будущее, от ночных смертей и понимания того, как много людей осталось лежать за фортами и что самое важное для них теперь — быть сожженными, чтобы не превратиться в нежить.
Я слишком много плакала последний месяц, но ничего не могла с этим сделать.
Когда слезы иссякли, я осторожно заглянула в мешочек, иррационально опасаясь, что ошиблась, и, несмотря на все подсчеты и пересчеты, там осталось много игл.
