Часть защитников спешно минировала стены форта, а часть прикрывала их и отстреливала оставшиеся боеприпасы — но заканчивались и коктейли, и патроны, и гранаты для гранатометов… волна инсектоидов уже перевалила через стену и под взрывы мин полилась по мокрому плацу. Запах муравьиной кислоты и пороха щипал ноздри; дождь закончился, и на покрытой трупами, залитой водой и кровью брусчатке играли солнечные лучи.
Дармонширцы разделились — кто-то укрепился за зданием комендатуры, кто-то за казармами — и продолжали отстреливаться.
Подкрепления все не было.
— Берегись, — крикнула Бернарду Лариди, расположившаяся с оружием за углом комендатуры. Тут же раздались выстрелы ее тяжелого ружья: бух, бух, — Раньяры."
"Берни уже сам видел, и от увиденного холодок бежал по позвоночнику — пользуясь затихающим дождем, к форту неслось несколько десятков ""стрекоз"". Одна из них после выстрелов задергалась, зигзагами полетела к земле, судорожно взмахивая крыльями.
Майор все стреляла, с невероятной скоростью перезаряжая ружье, стреляли еще две серенитки — но раньяры снижались.
— В укрытия, — крикнул лейтенант Кембритч, понимая, что солдаты не успеют… развернулся — его сбила с ног налетевшая стрекоза, щелкнула челюстями. Всадник сверху что-то крикнул, и Бернарда, выдернувшего пистолет, подхватили крючковатые лапы, проткнув мокрый китель и кожу, и подняли в воздух.
Берни, зависший вниз головой, почти теряющий сознание от боли и тяжело дышащий, видел, как раньяры кидаются на оставшихся защитников — и с добычей в лапах летят следом.
В глазах мутилось — но сквозь туман и гул в ушах он смотрел, как на стены удаляющегося Семнадцатого форта медленно забирается огромный тха-охонг, а рядом второй встает на дыбы. Неслись по дороге к крепости боевые машины и грузовики с подкреплением — но было уже поздно.
Его приподняли выше, рядом снова клацнули челюсти — стрекоза, видимо, проголодалась. Всадник рявкнул что-то, и лапы снова опустились вниз — а Бернард от боли ушел в забытье.
ГЛАВА 5
Ночь с пятого на шестое апреля, Дармоншир, Люк
Люк очнулся от того, что кто-то над его ухом размеренно и настойчиво тявкал на несколько голосов. Пошевелился — и застонал, потому что затекло все тело, и ноги сразу свело.
Он несколько минут корчился, переживая судороги и хрипя от боли, которая, казалось, никогда не отступит. Но она закончилась, и он вытянулся на мокром песке, весь покрытый испариной и при этом сотрясаясь от холода.
