К воинам, которых Алина видела в доме главы поселения, прибавились еще несколько — как объяснил Тротт, они летели из дальних городков дар-тени и прибыли только к утру. Сопровождающие были основательными, суровыми и чуждыми. Часть из них распределилась вокруг отряда — двое шли далеко впереди, разведывая местность, двое по сторонам. Воины, шедшие рядом, Алинку не трогали, но разглядывали бесцеремонно, вполголоса перебрасываясь репликами, от которых принцесса ускоряла шаг, стараясь идти ближе к Тротту. Вот и сейчас до нее долетел короткий диалог.
— Думаешь, крылья мягкие? — тихо спросил у спутника один из воинов, тот самый, что вчера возмущался, мол, он тоже готов отдать за нее золото.
— И крылья мягкие, — мечтательно ответил другой, помоложе, — и девка сама, посмотри, какая. Гордая, белая, у нас и нет таких. Потрогать бы.
— Охтор тебя так потрогает, — с насмешкой неторопливо осадил мечтателя седоусый Верша, — что летать декаду не сможешь.
Лорд Тротт искоса посмотрел на Алинку, словно ожидая, что она бросится к нему с требованием усмирить болтунов, и она опустила глаза.
Ей было неприятно и стыдно слушать это, но она не собиралась жаловаться. Если в этом мире принято обсуждать человека, как лошадь или собаку, то нет смысла возмущаться.
Верша, командир заставы, на которую они вышли перед поселением, был единственным, кроме Тротта, кого она с самого начала не боялась. Оценивающих взглядов он на нее не бросал, и в отряде занимал место так, чтобы прикрывать ей спину. От него пахло дубленой кожей и железом.
Верша периодически переговаривался с профессором о делах охотничьих, о своих снах и жизни на Туре, и об идущей войне, Алинка вострила уши и ловила каждое слово. Она очень переживала за родных и пыталась вычленить знакомые названия или какие-то важные факты, но пока понимала только то, что воюет половина Туры и ситуация очень сложная.
Встревать в разговор со своими вопросами она не рисковала. Тротт сказал молчать, и она молчала. Послушно держалась ближе к нему, не отвлекалась на новые виды папоротников или птиц, не задавала ему вопросов и не жаловалась, хотя ремень сильно потяжелевшей и хлопающей по ноге сумки прижимал влажноватую от жары сорочку к коже, натирая плечо и грудь.
Можно было надеть куртку, выделенную ей Далин, но тогда бы принцесса умерла от жары. Алинка кое-как сдвигала ремень, придерживала сумку рукой, но молчала.
Тротт сам заметил — остановил, без слов подвязал ремень узлом, сделав его короче, и сумка легла на бедро, как влитая.
