И Сухой вроде как доволен, хотя по этому бывалому урке, перекинувшемуся в немецого герра, нихрена не поймешь. И надо держать ухо востро, конечно же. Но это Паше привычно, это нормально. Бизнес, в отличие от женской натуры, имеет свои четкие алгоритмы.
Его можно прогнозировать. А вот женщину… Особенно некоторых, глубоко беременных. И неглубоко тоже.
Паша непроизвольно поежился, вспомнив, как чуть не сдох, когда гнал через метель и заносы в больницу к своей, совершенно е***нутой казачке, вымотавшей за последние два месяца все нервы, как канаты размахрившей, до тонких нитей.
Ладно, в самом начале он вроде как виноват был. Из-за него ее похитили, из-за него пришлось весь этот лютый пи***ц пережить. И то, что он ее спас, то, что чуть коня не двинул на нервяке, пока ехал выручать, вообще не имеет значения.
И потом, то, что не рассказал ей вовремя про ту заваруху с ее родителями, тоже его вина, целиком. Ей было, на что обижаться. Ее можно было понять. Паша понимал. Терпел, удивляясь самому себе.
Почему не делает, как раньше? Как обычно? Просто приехать, зайти к ней, вынести эту дверь дебильную, и утащить с собой, в чем была? Ну и пусть верещит. Он-то в курсе, что казачка все равно оттает, все равно в итоге даст. Не денется никуда. Очень уж она к нему восприимчивая. Как и он к ней. Взаимная, сука, восприимчивость. Классная вещь.
Но опять работала чуйка, не пуская делать херню. Потому что понимал, сопротивляться-то она не сможет. Но ему так не надо.
Не надо ее прогиба. Не надо ее смирения. Ему другое надо. То, что он успел поймать тогда, в Москве, за эту их неделю. Нереальный кайф от ее готовности, нежности, покорности и… Активности. Эта прикольная игра, когда обе стороны прекрасно знают, что играют. И получают от этого кайф.
Он тогда впервые именно осознанно заметил, насколько тепло с ней. Насколько это правильно. Так, как надо. Так, как должно быть. Перед глазами постоянно картина: зеленая лужайка, собаки, дети.
Полина. Он хотел так. И не хотел этого терять."
"А тут знал: надавит, заставит — потеряет. Вот и терпел. Таскался к ней, как на работу. Охрану усилил в десять раз. Благо, Батя, получив внушительный пистон за профессиональный про*б своих подчиненных, уже из больнички устроил так, что казачка даже шагу ступить не могла без наблюдения.
Но казачка не была бы казачка, если б не ухитрилась сделать ему сердечный приступ другим, особо извращенным способом.
