И с огромным удовольствием смотрел в вылезающие из орбит глаза и синеющее лицо. Наверно, додавил бы, но Батя, кряхтя и зажимая кровавый бок, отпихнул его от бесчувственного тела.
— Иди девочку развязывай, Паш. Я сам тут. Полиция едет уже.
И Паша, пошатываясь, двинулся к Полине, с каждым шагом ускоряясь.
Она сидела в углу, испуганная, несчастная, смотрела на него огромными, полными слез глазами.
Паша первым делом снял с нее скотч. И поцеловал, облегченно и жарко, по привычке не обращая внимания на то, что причинает боль.
Она ответила. Подалась к нему, застонала, плача все сильнее.
Паша оторвался от нее, прижал к себе, перетащил на колени, усаживаясь прямо на бетонный пол. Он что-то говорил, что-то шептал хриплым сорванным голосом. Прощения просил? Наверно, да. Потом подошел один из парней Бати и разрезал стяжку на руках Полины.
И Паша целовал красные следы на ее руках. Только теперь его отпускало. Только теперь приходило осознание произошедшего. Только теперь стало страшно. До ужаса, до тошноты.
Он держал Полину крепко-крепко, и знал, что больше никогда никуда не отпустит. С*ка, пятьдесят человек поставит рядом с ней, но больше глаз с нее не сведет. Потому что осознание того, насколько она ему нужна, слишком дорого обошлось.
А потом земля в очередной раз загорелась геенной огненной. Потому что Полина, сидя у него на коленях, растирая руки и прислушиваясь к далекому вою сирен, тихо спросила:
— Паша, он мне сказал, что та авария, в которой погибли папа и мама… Что это все ты… Он тебя хотел убить.
А убил папу и маму. Твоя машина их с трассы выдавила. В кювет.
— Да. — Носорог понимал, что можно было бы соврать. И, наверно, она бы поверила. Но не стал. Потому что не надо обмана и недоговоренностей. Он виноват, да. Косвенно, но виноват. И Полина должна об этом знать. Жаль, что раньше не сказал. Все не ко времени было. Не к месту. Зато теперь. К месту.
Казачка замерла, и Паша почувствовал, что земля жжется. Правда, без всяких красивых оборотов. Реально жжет.
А потом земля размякла под напором жара изнутри и засосала его в глубину. Потому что казачка, опираясь на руки, сползла с его коленей, поднялась на ноги. Он встал следом, не ощущая себя на поверхности. Нет, он где-то в глубине был, ниже уровня земли.
— Знаешь, — она смотрела на него неожиданно серьезно и спокойно. — Я не злюсь. Помнишь, я говорила, что злюсь на того, из-за кого это все случилось? Так вот, я не злюсь. Ты убил моих родителей. Но ты спас меня.
