Мрачная женщина работала в столовой при кожевенном заводе. И как-то принесла с работы горшочек топленого масла. С соседями по нарам супруги поделились, что было, то было, а затем задвинули горшочек под нары, в самый дальний и темный угол, чтобы не украли.
Адольфу тогда было года полтора. Уходя на работу, родители оставляли его на полу, чтобы не упал с высоченных нар. Магда стелила пуховый платок и сажала на него сынишку, а чтобы он не уполз, его за ноги привязывали веревкой к ножке трехъярусной кровати. Оставляли в досягаемости горшок и чашку с водой.
Вот, пожалуй, и все.
Горшочек Адя нашел, ползая под кроватью. Открыл, ощутив божественный сладкий запах, вспомнил, как вчера перекатывал вечером во рту маленький тающий комочек, зажмурился и колупнул не очень чистым пальцем жирную, крупитчатую желтую массу.
Несмотря на совсем юный возраст, он знал, что поступает плохо, беря чужое, но остановиться не мог, азартно колупал в горшке и облизывал пальцы, по которым, как и по подбородку, стекало масло.
Вернувшиеся с работы соседи нашли его обессилевшим от еды, сладко спящим в обнимку с пустым горшком прямо под нарами.
Всю ночь его рвало так, что Магда всерьез начала опасаться, что ребенок не выживет. С тех пор он никогда и ни при каких обстоятельствах не ел масла, ни сливочного, ни тем более, упаси бог, топленого.
Сколько Адольф себя помнил, он всегда рисовал. Углем на найденном куске картона, грифелем на доске в школе, подаренным отцом карандашом на оберточной бумаге. Втайне ото всех, даже от родителей, он мечтал стать настоящим художником, понимая, впрочем, что дорога в художественное училище, а уж тем более в институт культуры ему закрыта.
В Авдеево мечта и вовсе потускнела, разве ж в деревне художником станешь. Только и остается, что рисовать для себя. Это Адольф и делал в любую свободную минуту. По памяти он рисовал Казахстан, в котором вырос. Тюльпановые поля в окрестностях Джамбула. Горы в дымке – легкой вуали, прикрывающей их летом, в теплом, пуховом, в тончайшую нитку связанном платке зимой.
Адольф скучал по горам так же сильно, как по отцу. А еще он все время мерз, потому что летом привык к раскаленному полуденным солнцем песку, по которому бегала босоногая детвора. Привык к сладкому соку персиков, стекающему по подбородку. Сладкой-пресладкой черешне, которую можно было воровать из чужого сада. Здесь же даже лето было мокрым и холодным, а из фруктов доступны только мелкие, кислые и, с точки зрения Адольфа, абсолютно несъедобные яблоки.
