– Машка, вернулась? Ой, радость-то, ближайшую зиму не одна хоть коротать буду! Доктор баял, что тебя к нам в больницу работать распределили.
– Да, мама, распределили, я сама попросилась. Мне на выбор много мест предлагали, но я решила – только сюда, домой.
– А может, хотя бы в Погорелово? Там и больница больше, и поселок, тут-то у нас где жениха приличного взять?
– Да какие мне женихи, мам? – засмеялась Маруся. – Мне ж всего девятнадцать лет.
– У меня в твои годы уже двое детей было, – рассудительно заметила мать, но тут же всполошилась.
– Голодная ж ты, чай! А обед еще через час будет. Я ж не ждала тебя сегодня. Что ж ты не предупредила, дочка?
– Сюрприз хотела сделать, – Маруся радостно засмеялась. У нее вообще было чудесное настроение, навеянное то ли хорошей погодой, то ли привычным с детства пейзажем, то ли тем, что она совсем скоро увидит Василия Николаевича и расскажет, что теперь она его хирургическая сестра, самая что ни на есть настоящая. – Я не голодная, мам. Ты мне молочка налей, если есть.
– Есть, конечно, – засуетилась мать, – я на двор вынесла, в холод. И молоко есть, и краюха ржаная, свежая. Вчера пекла. Сейчас.
Через пару минут Маруся, помыв руки, сидела за столом, накрытым клеенчатой скатертью, и пила холодное молоко, прикусывая ржаной краюшкой. Ей было так вкусно, что она зажмурилась.
– А это что? – мать недоуменно заглядывала в ее рюкзак, который, развязав, держала в руках.
– Гостинцы, мам, я в городе купила. Пряник, настоящий, вологодский, свежий-свежий, и еще лимоны.
У нас же тут в магазин их не завозят, а я с чаем люблю, ты же знаешь.
– Лимоны, – мать неодобрительно покачала головой. – Вот научил тебя доктор не к добру. Лопаешь кислятину такую, вредно, поди.
– Да и ничего не вредно, – Маруся снова засмеялась, – наоборот, полезно. В них витамин С, а он от всех болезней – лучшее средство профилактики.
– Ну, тебе виднее, – вздохнула мать и отложила рюкзак. – А новость-то нашу знаешь? Доктор уедет от нас скоро, так что захиреет наша больница, зря ты распределение сюда брала.
Лучше бы в Погорелово все-таки.
– Погоди, – Маруся даже молоком подавилась от неожиданности, – как уедет? Куда? Почему?
– Так это, ре-а-би-ли-ти-ро-ва-ли его, – по складам выговорила трудное слово мать, – бумага ему пришла, что он не виноват ни в чем. Он, оказывается, много лет писал куда-то, чтобы дело его пересмотрели, вот и случилось. Разрешили ему в Ленинград вернуться.
– Как в Ленинград? – У Маруси от огорчения брызнули слезы из глаз.
