Спустя пару месяцев она сказала ему, что хочет уехать в город и поступить в медучилище, да только боится, что мать не отпустит. Разговор с матерью Василий Николаевич взял на себя, и снова они о чем-то беседовали за цветастой занавеской, и снова Маруся, как ни старалась, не могла разобрать ни слова, но потом, когда доктор, не попрощавшись, ушел, чуть громче обычного стукнув входной дверью, мать сухо сказала, что Маруся может собираться в город и вообще делать в жизни все, что считает нужным. А она, мать, умывает руки.
В городе Маруся провела четыре года, приезжая домой только на каникулы. До Константиновского было сто километров, а лишних денег на автобус никогда не водилось. Училась она на «отлично», не пропуская ни одного занятия, с азартом осваивая все новые науки и свято стремясь к одной-единственной цели – стать хирургической сестрой и помогать доктору Истомину на операциях. И вот сейчас она возвращалась домой с вожделенным дипломом в кармане.
Ржаное поле давно осталось за спиной, тропинка плутала теперь среди леса, который Маруся знала как свои пять пальцев.
Привычно озираясь по сторонам, она нашла четыре крепких белых гриба, которых вполне могло хватить на сковороду, если пожарить вместе с картохой. Грибы она сложила в небольшой полотняный мешочек, который достала из рюкзака. Они предназначались Истомину.
Жил он бобылем, поэтому деревенские хозяюшки со всей округи подкармливали его, как могли, принося в больницу пироги, домашние яйца, белый рассыпчатый творог, козье молоко, лукошко с малиной или морошкой, лук, огурцы и кабачки со своих грядок.
Своего огорода у доктора не было, все эти годы он так и жил в больнице, занимая небольшую комнатку, битком набитую книгами, которые он привез с собой.
Местные бабы, особенно потерявшие мужей в войну, заглядывались на высокого статного красавца-доктора с благородной сединой в висках и неизбывной тоской в ясных серых глазах, однако он не обращал на вдовиц ни малейшего внимания. За все одиннадцать лет, что он жил в Константиновском, ни у одной досужей сплетницы не появилось повода посудачить о его личных делах.
Он был со всеми одинаково вежлив, когда к нему обращались, слушал внимательно, чуть повернув голову и склонившись к собеседнице, но щедро раздаваемых авансов не принимал и никого из деревенских баб не выделял, даря напрасную надежду. Маруся была уверена, что самые распрекрасные местные красавицы Истомину даже в подметки не годятся, не то чтобы в жены.
