– Где вчерашний покойник?
И тут Кондрат отчетливо вспомнил темную мертвецкую и приближающегося к нему ожившего мертвеца…
– Сбежал! – проговорил он вполголоса, доверительно склонившись к доктору.
– Ты что, Кондрат, белены объелся? – процедил Арсений Никодимович, брезгливо отстранившись от пропахшего карболкой и формалином санитара. – Ты что несешь? Как это покойник мог сбежать?
– Вот так и сбежал! – повторил Кондрат. – Ожил и сбежал! Я это своими глазами видел, вот как вас сейчас!
– Совсем глаза залил! – констатировал врач.
– Вот отправлю тебя на принудительное лечение…
– Можете меня куда угодно отправлять, а только я его взаправду видел! – повторил Кондрат и добавил тихим испуганным голосом: – Мне бы водички святой…
Доктор с досады плюнул на грязный пол."
"– Ходют и ходют, а мне за ними убирать! – Уборщица баба Рая шваркнула тряпкой по ногам позднего посетителя, сунула тряпку в ведро и поплелась к своей подсобке. Рабочий день закончился, и можно было возвращаться домой, где ее давно ждала ненормальная дочка Анфиска.
Анфиске было уже за сорок, но она воображала, что ей пять лет, и вела себя соответственно – сосала палец, играла самодельными куклами и, встречая мать с работы, заглядывала в сумку и сюсюкала: «Мамочка, а чего ты мне принесла?»
Баба Рая включила в подсобке свет, сняла синий халат, надела теплую вязаную кофту, серую куртку с капюшоном. Она хотела повесить халат в стенной шкаф, потянулась было к дверце, но вдруг почувствовала такую тоску, такой холод, как будто за этой дверцей простиралось бескрайнее болото, поросшее низкими тщедушными кустами, припорошенное первым снегом.
Болото, куда не заглянет по своей воле ни один живой человек, куда не забежит ни один дикий зверь, не залетит ни одна птица, куда и солнце-то никогда не заглядывает. Болото, в котором хозяйничает мертвый северо-западный ветер, уныло напевающий свою бесконечную песню.
Баба Рая испуганно отдернула руку и перекрестилась, чего прежде никогда не делала.
«Что это со мной такое? – подумала она с беспокойством.
– Не иначе грипп подхватила! Надо будет дома выпить хреновухи!»
Она повесила халат на гвоздик, подхватила сумку, погасила в подсобке свет и отправилась домой.
Едва в подсобке наступила тишина, дверь стенного шкафа с негромким скрипом открылась. На пороге стоял человек с удивленным и растерянным лицом.
Он нервно сглотнул, огляделся, втянул воздух ноздрями.
Пахло карболкой, хозяйственным мылом и еще чем-то, чему он не мог подобрать названия.
