Тарен, казалось, одновременно с треском раскалывающегося дерева издал протяжный вопль ужаса. Арфа рассыпалась на куски, струны разорвались с нестройным жалобным аккордом. Неровные осколки упали к ногам барда.
— Сожги ее, — сказал он. — Это хорошо выдержанное дерево.
Тарен схватил барда за плечо.
— Что ты наделал? — всхлипнул он, — Доблестный, глупый Ффлевддур Пламенный! Ты сломал свою арфу ради минутного тепла. Нам нужен большой костер. Разве эта жалкая кучка щепочек даст его?
Доли тем не менее быстро достал из мешка кремень и высек искру на горстку деревянных обломков.
Сухое дерево вспыхнуло мгновенно, и необыкновенный жар вдруг пыхнул в оледеневшие лица замерзших путников. Тарен с изумлением смотрел на высокие языки пламени. Казалось, крохотные обломки дерева не сгорали, хотя костер разгорался все сильнее, а пламя просто бушевало. Гурджи зашевелился и поднял голову. Зубы его перестали стучать, и цвет жизни постепенно возвращался к его побелевшему от мороза лицу. Эйлонви тоже села и с недоумением огляделась вокруг, будто пробудилась от глубокого сна.
Мгновенно она поняла, что сгорает в костре, и глаза ее наполнились слезами.
— Не жалей ни о чем, — поспешно воскликнул бард. — Сказать по чести, я рад, что избавился от нее. Никогда не мог я по-настоящему играть на этой арфе. Она лишь оттягивала мне плечо и была тяжелой ношей, не более того. Клянусь Великим Белином, я чувствую себя сейчас легко, будто превратился в невесомое перышко! Поверь мне, я никогда и не собирался становиться бардом.
Так что все к лучшему.
В глубине пламени вдруг скрючились и с последним звоном расщепились витые струны. Пучок белых искр взлетел в воздух.
— Но она отвратительно дымит, — проворчал Ффлевддур, хотя огонь горел ясно и чисто. — Мне разъело глаза, и слезы просто льются потоком!"
"Пламя теперь охватило каждый кусочек дерева. Струны раскалились и извивались в огне. И вдруг в самой его сердцевине возникла мелодия. Она становилась все явственнее и громче и волнами лилась в застывший воздух, словно бы согревая и приводя его в движение.
Теплое марево разлилось над костром, а эхо мелодии уже отражалось эхом среди утесов. Умирая, арфа, казалось, отдает все мелодии, которые таились в ней, все спетые и не спетые бардом песни. И звук переливался и мерцал, как играющее в костре пламя.
Всю ночь пела сгорающая арфа, и ее мелодии были мелодиями радости и печали, любви и разлуки, мужества и неизбывной тоски по утраченному.
