Внутри всколыхнулась обида и разочарование. Я тут же обозвала себя дурой — а кого я еще ожидала увидеть и, главное, зачем? Наобщались уже за сегодня, достаточно.
Дворник отстранил меня от ворота. Вытащив ведро, поманил за собой в мастерскую.
На верстаке стоял полностью сколоченный улей, рядом лежала рамка. Герасим поднял крышку, вставил в улей рамку. Вопросительно посмотрел на меня.
— Все правильно. У тебя замечательно получилось."
"Улей пах свежим деревом, золотился в лучах солнца, падающих в окно. На душе потеплело.
Лиха беда начало. Завтра Герасим отправится с мужиками в лес разделывать доски. Скоро будут и другие ульи. Я коснулась крышки — дворник не поленился выгладить доски, чтобы не оставляли заноз. Надо бы побелить известкой, чтобы защитить от гнили, и сделать какой-нибудь яркий рисунок, чтобы пчелам было легче находить свой улей.
— У тебя золотые руки, Герасим.
Дворник просиял, с достоинством поклонился. Взял с верстака рейки, показал мне.
— Да, нужны еще, — подтвердила я. — И не забывай про проволоку, чтобы крепить вощину.
Вощина! Вот о чем я совершенно не подумала!
Солнце уже спускалось к верхушкам деревьев. Кажется, мытье полов и письма придется немного отложить. Надо насобирать воска, пока не стемнело. Вооружившись длинным ножом для вырезания сот и парой ведер, я отправилась на пасеку. Полкан, радуясь прогулке, заскакал рядом.
Моей радости, правда, хватило ненадолго. Вынув заглушку из ближайшей к парку колоды, я едва не разревелась. Вместо сот внутри оказалась восковая труха с запахом затхлости и мышиного помета.
Полкан, увязавшийся за мной, недовольно чихнул.
Отодвинувшись, я вытерла глаза рукавом. Обругала себя разнюнившейся дурой. Да, обидно, но этого следовало ожидать. В конце концов, если за пасекой не приглядывали три года, с чего вдруг я взяла, будто в брошенных ульях с погибшими семьями сохранится что-то полезное? Но сдаваться рано. Может, хоть в скольких-то пустых колодах остался воск. А не остался — значит, переплавлю свечи, сколько получится.
Полкан лизнул меня в нос, утешая. Потрусил по траве, ближайшую колоду без пчел проигнорировал, ткнулся носом в следующую.
Я отвязала с пояса фартук, замотала им лицо.
— Не лез бы ты туда. Мышиная лихорадка — жуткая штука. Не знаю, болеют ли ей собаки, но потерять такого замечательного пса из-за глупой инфекции мне не хотелось бы.
Полкан то ли чихнул, то ли фыркнул. «Я о себе сам позабочусь, а ты займись делом», — читалось на его довольной морде с высунутым языком.
