Я велела Нелидову отыскать лесничего, если он есть, либо нанять, если его еще нет.
Снова траты. Деньги текли, будто вода сквозь пальцы. У меня огромные владения, но как бы не разориться окончательно, пока приведу их в божеский вид. Вот уж точно, богатые тоже плачут.
Может, оставить все как есть, пока не разберусь с самым основным — пасекой? Но пример Лисицына, прихватившего «плохо лежащий» кусок земли, прямо говорил: если я не покажу себя рачительной хозяйкой, скоро останусь без владений.
Конечно, можно снова пригласить землемера — тоже небесплатно, между прочим! — зафиксировать нарушение… и потом десятилетиями судиться, не забывая «подмазывать» колеса правосудия.
Да я даже в суд подать не могу, пока не получу вводный лист!
Лисицын оказался не одинок. Когда мы, миновав лес, повернули в сторону дома, обнаружили на моем лугу стадо в две дюжины коров. Пастух при виде нас явно заметался, но бежать не решился, склонился, сняв шапку.
А подпасок рванул — только босые пятки засверкали!
— Это крестьянское? — полюбопытствовала я.
Не походил этот луг на крестьянскую чересполосицу, и коровы выглядели слишком гладкими и холеными для крестьянского стада. Или успели отъесться с зимы?
— Чьи коровы? — окликнул Стрельцов пастуха.
Тот снова начал кланяться, механически, будто болванчик.
— Я человек подневольный, что барыня велела, то и…
— А кто твоя барыня?
— Так Софья Александровна.
— Белозерская, — негромко пояснил Нелидов.
— Сестра Северского.
Интересно, не поэтому ли эта дама не побоялась пригнать на чужие земли приличное по местным меркам стадо? Впрочем, Лисицын не был родственником или свойственником никакой важной шишки, и его это не остановило. Проблема не в их силе. Проблема в моей слабости. И это нужно исправлять немедленно.
— Гришин, помоги пастуху сопроводить стадо в хлева к Глафире Андреевне, — велел Стрельцов.
Я подобрала отвисшую челюсть, но прежде, чем успела открыть рот, мужик рухнул на колени перед конем исправника.
Тот затанцевал, я испугалась, что вот-вот наступит на человека, но Стрельцов сдержал его.
— Барин, смилосердуйтесь, барыня же с меня три шкуры спустит! — взвыл пастух.
— А барыне своей скажешь, что против исправника переть не мог.
При слове «исправник» мужик охнул и осенил себя священным жестом.
— А я против закона поступить не могу.
