Пытаясь выиграть время и успокоить горящее после сна тело, он попытался поправить одежды, однако тонкие пальцы все еще предательски дрожали.
Мо Жань потер покрасневшую щеку и пробормотал:
— Что за кошмары снятся Учителю? Это было очень жестоко.
Смущение промелькнуло на лице Чу Ваньнина. Он поджал губы и, чуть отвернув свое красивое лицо, высокомерно промолчал.
Его облик был спокоен, как озерная гладь, но в сердце бушевали штормовые волны. Чу Ваньнин чувствовал, что его самоуважение опасно пошатнулось: он не мог поверить, что у него могут быть такие нелепые, грязные и бесстыдные мечты.
Такой извращенный человек, как он, разве имеет право называть себя Учителем!
Но что было особенно оскорбительно: это бесполезное тело, вопреки здравому смыслу, в этом унизительном сне реагировало совершенно однозначно и бесспорно...
К счастью, одежда была достаточно свободной, чтобы скрыть его позор от чужих глаз. Он сидел с мрачным и темным от досады лицом, потирая висок и утихомиривая бунтующее тело.
Конечно, после подобного сна ему сложно было не ухватиться за возможность выместить свой гнев на Мо Жане.
Хотя Чу Ваньнин не мог наказать его за происшедшее во сне, ничего не мешало сейчас просто выставить наглого мальчишку вон. Поэтому, слегка приподняв брови, он ядовито процедил:
— Посреди ночи ты вламываться в мою спальню. С каких это пор Павильон Алого Лотоса стал твоим домом? Думаешь, что ты — старейшина Юйхэн?
Сначала ему без всякого повода дали пощечину, теперь выпороли словесно. Чувствуя себя несправедливо обиженным, Мо Жань пробормотал себе под нос:
— Что, вы опять демонстрируете свой дурной нрав?
Брови Чу Ваньнина опять грозно приподнялись:
— Я не раздражен! Я просто хочу спать, а ты мне мешаешь.
Убирайся!
— Но, Учитель, уже утро[49.1]… — возразил Мо Жань. — Я осмелился войти в Павильон Алого Лотоса без разрешения, потому что мы уже довольно долго ждем на Платформе Шаньэ, но Учитель так и не пришел.
Чу Ваньнин потерял дар речи. Двери и окна в библиотеке были закрыты. Он открыл ставни: и действительно, солнце уже поднялось высоко в небе, громко пели птицы, жужжали и стрекотали разные насекомые.
Чу Ваньнин нахмурился еще сильнее. Казалось, еще немного — и он призовет Тяньвэнь, чтобы высечь всех, кто находится в пределах досягаемости.
Если бы Мо Жань не разбудил его от этого весеннего сна[49.2], он мог бы... От этой мысли у Чу Ваньнина запульсировала вена на виске, а суставы пальцев, сжимающих оконную раму, стали бледными, как нефрит.
