Слой за слоем Мо Жань снимал перекрученную марлю, пока не показались пять страшных ран от когтей. При одном взгляде на них он содрогнулся. Раны выглядели намного хуже, чем порез на лице Ши Мэя.
Мо Жань некоторое время смотрел на них, а потом, сам не понимая почему, тихо спросил:
— Больно?
Чу Ваньнин молча опустил длинные ресницы и равнодушно ответил:
— Терпимо.
— Я буду нежен, — уверил его Мо Жань.
Чу Ваньнин и сам не понимал почему, но от этих слов мочки его ушей покраснели.
Он снова разозлился на себя, решив, что, должно быть, сходит с ума, раз допускает такие абсурдные мысли... Из-за этого выражение его лица стало еще жестче, а настроение — хуже:
— Делай что хочешь, — сухо ответил он.
В тусклом желтом свете потрескивающей свечи Мо Жань увидел, что кое-где даже не нанесена целебная мазь. Просто чудо какое-то, что с такими навыками врачевания Чу Ваньнин сумел дожить до сегодняшнего дня.
— Учитель.
— Хм?
— Что сегодня произошло в доме семьи Чэнь? Почему вы их избили? — спросил он, накладывая мазь.
Чуть помолчав, Чу Ваньнин все же ответил:
— Просто не смог сдержать гнев.
— Что вас так разозлило? — продолжил расспрашивать Мо Жань.
Чу Ваньнин не хотел сейчас пререкаться с учеником, поэтому кратко пересказал Мо Жаню историю Ло Сяньсянь. Когда он закончил свой рассказ, юноша покачал головой:
— Нельзя же вести себя так глупо.
Пусть даже тебя это очень взбесило, не нужно было поддаваться эмоциям. На твоем месте я бы просто выдумал что-нибудь, например, симулировал обряд изгнания злого духа, а затем умыл руки и свалил оттуда[25.1]. Пусть бы они сами разбирались с последствиями. Только посмотри на себя, устроил такой переполох из-за этих конченых людишек, да еще не смог совладать с ситуацией и случайно ранил Ши Мэя…
Мо Жань замолк на середине тирады и с опаской посмотрел на Чу Ваньнина.
Сосредоточившись на перевязке, он забылся и невольно начал разговаривать с Чу Ваньнином в дерзком и фамильярном тоне, присущем его трицатидвухлетнему «я» из прошлой жизни.
Чу Ваньнин тоже это заметил. Он холодно смотрел на Мо Жаня, и в его глазах отчетливо можно было прочитать до боли знакомое «я забью тебя до смерти».
