Но пришел Желязовский и поменял. Теперь мне поручают дела, где с потерпевших нечего взять. А где можно заработать или отобрать у скачков со шниферами[51], там Спиридон.
— Но Шандурипа — ваш человек. Он ответит на мои вопросы?
— Я напишу ему записку, тогда ответит.
— Пишите. Сейчас же еду в сыскное. Тут пахнет жареным, чует мое сердце.
— Я вот что помню… — задумчиво сказал Красовский. — Родня Зайцева расследовать его пропажу не просила. Но я все-таки заехал к ним домой, для очистки совести…
— И как?
— Напуганные они были, вот что бросилось в глаза.
— Напуганность — постоянное еврейское состояние, — возразил Лыков. — Что-то важное родственники сказали?
— Нет.
— Тогда я поехал. А к вам, Николай Александрович, такая просьба. Можете выяснить, кто получил участок после исчезновения Шишко? Вы сказали: место было хорошее.
— Ищи, кому выгодно?
— Точно так.
— Хорошо, я узнаю в управе, — кивнул Красовский. — Давайте в обед встретимся, обменяемся сведениями.
— Где?
— Да хоть в кухмистерской напротив Ботанического сада.
Помните ее?
— Даже угощался в ней на днях. Но место известное, там ваша конспиративная квартира. Могут взять под наблюдение.
— Могут, — согласился околоточный. — Тогда где?
— Ваш город, вы и решайте.
— По улице Кожемяцкой есть тихая такая чайная…
— Кожемяцкая?
— Над Фроловским женским монастырем, по Замковой горе. Я там жил раньше. Хозяин — честный человек, молчаливый.
— Найду. Вот только боюсь, что буду уже с «хвостом». Ведь придется появиться в сыскном, там мне его и приставят.
— Не беда, — усмехнулся Николай Александрович. — В чайной есть другой выход. Сядем в чистой половине, попросим хозяина никого не впускать. А как закончим, я нырну в проулок и был таков.
— Отлично. Значит, в той чайной ровно в двенадцать?
— Договорились.
Лыков отправился на Большую Житомирскую. Отыскал там городового Тараса Шандурипу, вывел в коридор и предъявил записку. Тот прочитал и стал во фрунт:
— Что изволите?
— Вы вели дознание по факту пропажи Тупчего? В апреле этого года.
— Так точно.
— Расскажите мне об этом деле все, что помните.
Городовой наморщил лоб:
— Звали его Никифор Саввич. Лет около тридцати. Задиристый был человек…
— Что значит задиристый?
— Ну скипидаристый. Ценовщики все продажные, а этот был не такой. Отказывался с домовладельцами ладить. Чтобы они ему, значит, барашка в бумажке, а он им налог уменьшил.
— Понятно. Многие, наверное, обрадовались, что такой человек исчез?
— Да уж. Он один всего и был неподкупный.
