"
"— Публично пошел на мокрое дело? — не поверил Лыков. — При свидетелях?
— Точно так.
— Отчаянный…
— Огонь, не человек, — согласился Спиридон Федорович. — Теперь понимаете? Никто ничего нам больше про Корбу не скажет. Никакая агентура. Жить всем охота.
— Как же он сбежал из тюрьмы? Такого зверя и не укараулили?
— Ефим схитрил, прикинулся сумасшедшим.
— Пошел по восьмому отделению?[45] — желчно спросил надворный советник. — И ему поверили?
— Прокурорский надзор распорядился, — буркнул Асланов. — Что мы могли сделать?
Полицейские помолчали.
Поимка опасной шайки — дело местных сил, столичного командированного это не касается. Но тут вдруг Желязовский произнес с важным видом:
— Не совсем так.
— В каком смысле? — уточнил у начальства околоточный.
— Кое-что агентура сообщила.
— Неужели, Северин Янович? — обрадовался Гуковский. — Так не тяните, поделитесь сведениями.
— Мой освед служит старшим официантом в «Босфоре»…
— Это третье злачное место в Киеве, после «Шато-де-Флер» и «Эльдорадо», — пояснил Лыкову врид полицмейстера.
— Находится на Трухановом острове.
— Помню, мы проплывали мимо, когда выдвигались в Никольскую слободу.
— Точно так, — подтвердил Асланов, не сводя удивленных глаз с пристава. — Но, Северин Янович… Что сказал Мар… ой! Ваш освед?
Коллежский асессор продолжил, как ни в чем не бывало:
— Это особо законспирированный агент, из моего личного секретного списка. И сообщил он следующее. Уже неделю, как в гирле залива Старик дежурит незнакомая лодка. В ней сидит человек, весьма высокорослый, свирепой наружности и два пассажира.
Эти двое играют в зале по маленькой. Так это по-русски?
— Так, — хором сказали остальные. — Но продолжайте!
— Официант никогда прежде троицу не видел: новенькие. Приплывают вечером, отчаливают под утро, когда игра заканчивается.
— Что же показалось вам подозрительным? — не понял коллежский советник. — Все в «Босфоре» так поступают: к одиннадцати ночи полный зал сидит. А потом расходятся.
Но Асланов смело возразил Гуковскому:
— А я согласен с Северином Яновичем.
Их трое, и братьев Корба трое. Один высокого роста, и он в зал не суется, сидит в лодке. Почему? Да потому, что он и есть наш Ефим. Наружность у него самая приметная. Надо засаду ставить в «Босфоре».
— Думаете, там браты-акробаты этого несчастного закололи? — уточнил Гуковский.
— Полагаю, да, Петр Петрович. Двое в зале не просто так болтались, а следили, кто выигрывает. Третий, главный, ждал на пристани.
