– Нет, – покрутила головой Клава, продолжая счастливо улыбаться.
Матвей Ладожский впервые в жизни не знал, как поступить, отчего и пребывал в глубокой растерянности. Тоже, между прочим, впервые в жизни, настолько необычным и странным оказалось для него это состо-яние.
Когда он делал Клавдии предложение выйти за него замуж, то был совершенно уверен, не сомневаясь ни на мгновение, что Клавдия его примет. Ведь это было единственно верным и логичным решением для них, при тех удивительных чувствах, которые они испытывали друг к другу, при их потрясающем совпадении буквально во всех жизненных аспектах и планах, даже в таком экзотическом, как его вторая монгольская жизнь и такая же тувинская жизнь ее сына Павла.
Это ведь настоящее чудо: найти друг друга и настолько чувствовать, слышать, понимать, каким-то одним дыханием, одним устремлением – совпадением жизней.
Так какие еще могут быть варианты? С логической точки зрения Матвея и исходя из того, что он ощущает, – вариант только один: жить вместе, стать настоящей семьей.
Но когда Клавдия настолько очевидно и сильно растерялась от его слов и даже, как показалось Матвею, испугалась и… отказалась выходить за него, то Ладожский решил, что причина отказа девушки в нем самом."
"Когда он обдумывал все снова и снова, прокручивая в мельчайших подробностях тот их разговор, то не находил иной причины, из-за которой она не приняла его предложения. Выходит, что Клавдию не устраивает он сам. Что-то, значит, с ним не так?
Но выяснять, спрашивать, настаивать и уговаривать Матвей не стал.
И не станет. Она так решила, и это ее выбор.
Больно ему было настолько, что с того самого памятного разговора у метро сердце Матвея не переставало щемить. И какой-то черной глухой безнадегой и тоской заполонило сознание, да и саму жизнь… в общем, хреново ему было так, что и не продохнуть.
И стало еще хуже после того, как, вернувшись и позвонив Клаве, он услышал ее голос, наполненный истинной заботой и беспокойством о нем, а потом… этот ее вопрос про встречаемся-расстаемся, словно она проверяла, не отказался ли он от своей затеи, не передумал ли, не решил ли оставить все как есть.
Но он не передумал. Да и не мог.
Довольствоваться «огрызками» настоящих отношений и чувств, встречаться на редких свиданиях, пусть и не по гостиничным номерам – этот вопрос уж он как-нибудь бы решил. Уже собирался расконсервировать их старую квартиру и перевезти туда маму с сестрой и племянницей. Да и сестре оставалось учиться всего ничего: четыре месяца.
