Почему ему не могло прийти в голову покончить со своим бессмысленным существованием?
В описании, которое он только что озвучил, что-то не билось. Какая-то деталь была лишней, мешала, колола глаза, нахально выбивалась из стройного ряда. Но какая?
– Дядя Борик был очень жизнелюбивым человеком, – покачала головой Велимира, сбив его с мысли. – Он пил и не работал, потому что ему так хотелось. Жизнь, которую он вел, полностью его устраивала. В его существовании было, если хотите, что-то эстетское. К примеру, он совершенно сознательно носил туфли на босу ногу.
Представляете? Как Остап Бендер. Говорил, что штопать носки не умеет, а ходить в дырявых ниже его достоинства. И покончить со своим бедным существованием он мог совершенно другим способом, не накидывая петлю себе на шею. У него имелось что продать. Просто до последнего времени он наотрез отказывался это делать.
Точно. Вот она, та странность, которую непроизвольно отметило зубовское подсознание. У нищего как церковная мышь пьяницы, живущего в убитой коммуналке, была картина Малевича.
Впрочем, Малевич оказался подделкой, которую вряд ли купили бы за те деньги, за которые полотно выставили на продажу. Но кто сказал, что та картина – единственная? А еще ведь бриллианты и изумруды, которые выставлялись на «Авито» отдельным лотом. Теперь, когда нет нужды придерживаться легенды, по которой он появился в квартире Волкова, можно и про них спросить. Точнее, даже нужно.
– И что, у Бориса Аркадьевича были какие-то ценности? – Свой вопрос Алексей задал как бы между делом, как будто ответ на него не очень-то его интересовал.
– Не очень большие. С того времени, когда он занимался бизнесом, у него остались несколько картин. Точнее, одна работа Бориса Григорьева, одна Николая Тимкова и тот Малевич, ради которого вы пришли.
– Лже-Малевич, – мрачно пробурчал Зубов. – Может, и остальные картины такие же.
Названные ею имена художников ни о чем ему не говорили. Он вообще плохо разбирался в живописи, разговор о которой опять, уже в десятый раз за сегодня, напомнил ему об Анне.
Напоминание снова ударило болью, но какой-то тупой, смазанной. В конце концов, даже к боли можно привыкнуть, если тебя постоянно бьет током.
– Я не знаю, – призналась Велимира. – Я не очень разбираюсь в живописи. В отличие от дяди Савы и бабушки. Но если в Малевиче дядя Сава сомневался, то про Григорьева уверенно говорил, что это подлинник.
