Спрячь это письмо и никому не показывай, береги, как карму свою. Вот деньги. На бане, еде и одежде не экономь. Сейчас мы застопоримся, перейдешь на шхуну. От Николаева-на-Мурмане доедешь по железной дороге до Петербурга. Вручишь письмо адресату, обязательно лично в руки. Станут отнимать – постарайся уничтожить, лучше всего сжуй и проглоти. На месте будешь допрошен, и, вероятно, не один раз. Не вздумай хитрить, говори только правду. Все понял? Повтори.
«А ну как Сутгоф в сговоре с Грейгоровичем? – еще раз мелькнула неприятная мысль.
– Будет тогда Топчи-Буржуеву университет…»
Выбирать, однако, не приходилось.
Елбон ушел. Некоторое время спустя Лопухин вышел проводить шхуну. Суда медленно расходились в океане – баркентина брала курс зюйд-вест, шхуна уходила на зюйд-зюйд-ост. Расстающиеся люди махали друг другу руками и шапками.
Следующим утром удалось добудиться только вахтенных. «Умываться, койки вязать!» – понапрасну драл глотку немолодой унтер, справедливо опасавшийся раздавать зуботычины. В ответ на упрек капитана Аверьянов по своему обыкновению только ухмыльнулся.
– Ничо, ваше благородие, пущай дрыхнет братва. Намучилась.
Вне себя от возмущения Кривцов приказал играть боевую тревогу. Подействовало. Полуголые матросы выскакивали из кубрика и, поняв обман, первым делом разражались бранью.
За неимением священника пришлось обойтись без общей утренней молитвы.
– Без попов оно лучше, – широко зевнув, сказал рябой матрос.
– Стадо! – сердито бросил Кривцов наедине с Лопухиным. – И вы еще хотите пустить этот сброд в дело? Выйдет одна дрянь.
Послушайте-ка совета старого моряка, прикажите лучше сразу поворачивать нос к родным берегам.
Казалось, граф пропустил эти слова мимо ушей. Но пять минут спустя он уже тормошил Еропку, спавшего сном младенца на медвежьей шкуре под ворохом мехов и тряпья.
– Вставайте, сударь, вас ждут великие дела.
Шевельнув веком, слуга издал тяжкий стон. Из его бормотания явствовало, что барин не только железный человек, но и зверь, каких мало. После ранения надо лежать и лечиться, так ведь нет – ни себе покоя не дает, ни другим.
У других, между прочим, все косточки ноют, шевельнуться невозможно…
– Расслабился? – гаркнул Лопухин, срывая со слуги импровизированные одеяла. – Пригрелся? Подъем, лодырь!
– Да что вы, барин! – возопил слуга. – Холодно!
– Сейчас тебе будет жарко. За мной!
Вахтенные матросы посмеивались, наблюдая, как граф и его слуга, раздевшись почти что догола, делают на палубе наклоны, прыжки и приседания.
