И все же я опасаюсь, что вы перегнете палку…
Видя неподдельное огорчение командира, смягчался и Враницкий:
– Мне самому это не по душе, Леонтий Порфирьевич. А что прикажете делать? Или злость, или овсяный кисель вместо команды. Предпочитаю злость. Не для того мы удрали от пиратов на коньячном ходу, чтобы разлагаться без дела. Жаль, шлюпки мы пожгли, не на чем шлюпочное учение устроить…
– Ну добро.
И Пыхачев почти совсем перестал показываться из своей каюты, предпочитая там же и столоваться. Говорили, будто из его имущества уцелело несколько книг и все иконы, и каперанг проводит время в чтении и молитвах.
Новый вестовой, правда, уверял, будто командир все время что-то пишет, черкает и снова пишет.
– Мало с честью отбиться от пиратов – надо еще отрапортовать так, чтобы не угодить под суд, – прокомментировал Тизенгаузен.
– Да за что же под суд? – наивно удивился Корнилович.
– За самовольное изменение курса, повлекшее опасность для жизни наследника престола, разумеется.
– Да ведь если по совести…
– Молчите, мичман.
Судят не по совести, а по закону.
Батеньков делал обсервацию. Получалось, что корвет дрейфует на норд-ост со скоростью около сорока миль в сутки.
– Течение, господа, – разводил руками штурман. – Теплое течение, отклоняемое на север Срединно-Атлантической мелью. А замеряем-ка температуру воды…
Результатом замеров стало то, что в воду опустили парус и разрешили команде купаться в льняной лохани. Южане ежились:
– Зябко. Ровно как у нас на Кубани весной.
Спускали водолаза в тяжелом костюме.
Водолаз ползал по подводной части судна, добираясь до самого киля, искал повреждения.
– Кажется, обойдемся без постановки в док, – говорили в кают-компании.
– А есть ли хороший док в Понта-Дельгада?
– Есть, но всего один. Там наверняка очередь на ремонт. Охота была застрять на полгода в той дыре!
– Не скажите, лейтенант, не скажите. Азоры – место сказочное. Экзотические берега, экзотические женщины…
– Недели на две-три точно застрянем. Будут вам женщины."
"– Иной раз на рейде стоишь, на берег не пускают, а ветерок с берега запахи доносит, знаете, этак густыми волнами.
Волшебное что-то…
На третий день над морем повис туман, видимость упала, и матрос зря сидел в «вороньем гнезде». А утром четвертого дня засвежело, и вскоре задул ровный норд-вест силой до четырех баллов.
Люди повеселели.
Невесел был лишь один пассажир, и звали этого пассажира Михаил Константинович. Его императорское высочество пребывал в недоуменной обиде на всех и вся.
