Тогда дул свежий ветер, и «Победослав», делая от семи до девяти узлов, уходил из опасного района. Простились с убитыми, причем отец Варфоломей отслужил поистине трогательную панихиду, – и море приняло тела. Потом принялись устранять повреждения, и Враницкий сейчас же поставил на работы всех, кроме подвахтенных. Между ним и Розеном произошел резкий разговор по поводу участия в работах морских пехотинцев. Последние выражали очень мало желания трудиться наравне с матросами, подвергаясь притом насмешкам из-за незнания самых простых вещей.
В первый же день на шкафуте вспыхнула драка между несколькими морпехами и матросами – даже боцману Зоричу, человеку необычайной физической силы, не без труда удалось расшвырять буянов. Враницкий сам не утерпел – сгоряча смазал кого-то по уху.
И все же настроение команды было скорее радостное, нежели подавленное. Да, погибли товарищи, но ведь мертвых с того света не вернешь. Погиб «Чухонец», но ведь мы-то живы! Надо признаться: чудом живы! Прорвались и ушли, как в сказке.
Будет что вспомнить на старости лет.
Никто из матросов не роптал на то, что отныне ему приходится давиться сухим пайком без водки и спать не в пробковой койке, а вповалку на полу кубрика. И офицеры, оказавшиеся в смысле удобств в ненамного лучшем положении, чем нижние чины, подшучивали над разоренной кают-компанией, где либо стой столбом, либо сиди по-турецки на голом полу. Не беда! Дойдем до Азор – все будет! Есть еще крохи топлива, чтобы раз в день вскипятить чай – ну и ладно.
Но заштилело – и настроение изменилось, будто повернули электрический выключатель. Тоскливое ожидание действовало на нервы. Солонина стояла комом в горле. Враницкий мрачнел, придирался к мелочам, чуть не избил корабельного плотника, не сумевшего полностью устранить течь, устраивал выволочки унтер-офицерам и по три раза на день приказывал играть дробь-тревогу.
– Шевелись, инвалидная команда! Веселее! Что за кислая рожа! Фамилия? – И немедленно изобретал наказание.
– Житья нет от аспида, – зло шептались в кубрике.
Даже Пыхачев, редко вмешивающийся в отношения старшего офицера с командой, на третьи сутки штиля усомнился:
– Стоит ли так дергать людей, Павел Васильевич? Не чересчур ли?
– Как прикажете, господин капитан первого ранга, – по уставу отвечал недовольный Враницкий, четко отдавая честь и щелкая каблуками.
– Перестаньте, прошу вас, – морщился, огорчаясь Пыхачев. – Вам виднее, конечно.
