Я догадалась – он интересовался моим возрастом. «Нейнцейн», – по привычке ответила я на немецком и, спохватившись, показала на пальцах: «19». Он страшно обрадовался и, ткнув себя в грудь, тоже обозначил руками эту же цифру.
– А сколько лет ей? – спросила я, указав на Кончитту, которая с интересом «слушала» наш разговор.
Джованни трижды поднял ладонь с растопыренными пальцами, и мы все прямо-таки разинули от удивления рты. Ничего себе! Только пятнадцать, а уже такая совершенная красота! Наша Нинка всего-то младше ее на два с небольшим года, а разве можно поставить их рядом?
– Мишка, смотри, скорей влюбляйся в эту красотку и не мешкай – влюбляй ее в себя, – подшутила я над подозрительно смущенным Мишей.
– Поторопись! Я где-то читала, что итальянские девушки очень быстро расцветают и, увы, так же скоро увядают, стареют. Посмотри! Через пятнадцать, максимум через 20 лет она будет такой же, как ее мать, – старухой.
У матери Джованни и Кончитты – она носит почти русское имя – Катарина, – и в самом деле вид старой, до предела уставшей от жизни женщины, хотя, как мы поняли, ей всего лишь 38.
В свое время она, видимо, тоже была красавицей, а сейчас румянец на лице погас, волосы потускнели, губы поблекли, а вокруг печальных глаз пролегла мелкая, частая сеточка морщин.
А вот их седовласая бабушка – синьора Амалия, хотя и согбенная и не может передвигаться без палки, а держится еще молодцом. Чувствуется, что именно она является в семье «первым лицом».
Не стесняясь нашего присутствия и нимало не церемонясь, она сердито цыкнула на Катарину за неловко уроненные на пол очки, слегка «погладила» своей клюкой по спине Джованни, когда решила, что он не слишком почтительно ответил ей.
Мне показалось странным, что прижимистый Бангер проявил вдруг столь несвойственную ему гуманность – не разбил семью, а взял к себе в работники и эту старую, явно не способную к физическому труду женщину. Я постаралась жестами довести этот свой вопрос до итальянцев.
Последовала долгая, очень экспансивная сцена объяснения. Джованни, изображая, по-видимому, разъяренность, закатывал глаза и хмурил свирепо брови, стучал кулаком по столу, а затем, выхватив из рук синьоры Амалии ее сучковатую клюку и, грозя нечаянно заехать кому-нибудь из нас в нос или в ухо, принялся ловко фехтовать ею в воздухе. После этого, стиснув зубы и сжав до побеления суставов кулаки, он неожиданно грохнулся плашмя на пол.
