И сразу, едва оказались под спасительным кровом (ах, будет ли этот кров действительно спасительным для нас?), а явившийся последним пан Тадеуш тщательно, как смог, замаскировал за собой наружный вход (за последние дни он усовершенствовал служившие дверью носилки: приколотил к ним разные обрезки досок, фанеры, прицепил обрывки картонных коробок, чтобы создалось впечатление груды хлама), – так вот, сразу после этого благодатное чувство покоя овладело всеми. Теперь уже все сомнения позади – выбор сделан, и обратного пути нет.
Так думала я, так, вероятно, думал каждый из нас. Теперь уже не надо мучительно размышлять, правильно ли поступаем, отказавшись от настоятельных просьб швестер Ани – перебраться всем вместе в ее просторную квартиру (я забыла здесь записать, что дня два назад Ани опять приходила ко мне – снова усиленно приглашала переселиться к ним). Единственно, что немного омрачает, – это полное отсутствие какой-либо еды. В суматохе сборов мы забыли, вернее, просто не подумали, захватить из кухни хотя бы немного лапши.
Ну да ладно. Надеюсь, что никто из нас от голода не умрет, тем более что орудийные раскаты слышатся все ближе и ближе, все громче и громче…
Теперь уже все улеглись, – слава Богу, что соломенных циновок хватает с избытком, – я тоже заканчиваю свои записи. Сейчас задую коптилку, – электрическая лампочка в нашем отсеке есть, но из опасения быть обнаруженными, – мало ли, какая световая полоска просочится сквозь невидимую глазу щель, – мы решили не рисковать, а хозяйственный пан Тадеуш раздобыл где-то и загодя приволок в тайник небольшую флягу с керосином, – итак, сейчас задую коптилку, но совсем, совсем не уверена – сумею ли скоро заснуть.
Так много опять в сердце тревоги и еще какого-то неопределенного чувства, в котором слились воедино и радость, и безнадежность, и восторг, и слабая уверенность, и еще противный, липкий страх… Неужели, неужели, неужели жандармская проверка не минует нас и жить нам осталось лишь считаные часы? Ну ладно.
Хватит об этом. Надеюсь, как Анджей и Хуберт, что всемилостивейший и мудрый Господь Бог и добрейшая Матка Бозка и впредь не оставят нас своими милостями.
Всё! Задуваю коптилку.
7 марта
3 часа пополудни"
"Они, жандармы, приходили! Только сейчас. Неожиданно, среди царящей за стенами нашего укрытия тишины, раздался тяжелый топот подкованных металлическими пластинами сапог, послышался мужской немецкий говор. Полицейские ищейки протопали вдоль всего подвала.
